парой людей, с кем именно – не помню, люди приходили и уходили, и пошел домой через парк. Мы все, наверное, закончили примерно в одно время, но большинство живет в другом конце деревни, и они пошли в противоположную сторону. Маргарет Портеус наверняка всех видела.

– Вы уверены, что, когда обнаружили тело, кровь еще не засохла?

– Совершенно уверен. Я точно помню, что собаки оставляли влажные следы, и вы, наверное, знаете, в какое состояние пришла моя одежда?

– На какие догадки вас наводит тот факт, что кровь еще не засохла?

Дэниел поразмышлял над ответом.

– Наверное, убийство было совершено совсем незадолго до того, как я обнаружил тело. Честно говоря, я об этом не задумывался.

Детектив-сержант Ванлу сделал пометку, затем продолжал:

– И еще один вопрос. Вам он может показаться нелепым, но знаете ли вы среди жителей деревни кого-либо, кто владеет навыками рукопашного боя?

– Да, Боба Эчерча, он бывший десантник. Но убийца не он.

– Откуда вы это знаете?

– Я готов съесть свою шляпу, если это окажется он. В Чемптоне не практикуют бои без правил.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего особенного. Просто в целом люди в Чемптоне не склонны к насилию. Хотя кто-то может сказать, что наши приходские разборки – это тоже бои, только другими средствами.

– Был ли мистер Боунесс вовлечен в приходские разборки?

– Да, мы все в них вовлечены, но я и представить себе не могу, чтоб кто-нибудь из прихожан решился на насилие. Последний спор был о том, делать ли в церкви туалет. Как-то не тянет на убийство эрцгерцога Франца Фердинанда.

– Участвовал ли в этом споре мистер Боунесс?

– Да, поскольку был членом приходского совета.

– Нам нужно будет побеседовать с остальными членами совета. Вы не могли бы предоставить нам список?

– Да, конечно.

Детектив-сержант Ванлу сделал еще одну пометку и посмотрел на Дэниела.

– Кстати, вы сами как?

– Я? Да, наверное, в порядке. Все это, конечно, еще очень свежо. Вы ведь знаете, как такие смерти влияют на общину. Сразу столько всего всплывает на поверхность.

– И что вы замечаете?

– Пока ничего определенного. Но напряжение растет. Приход в странном состоянии… в неустойчивом.

– Вы имеете в виду кого-то конкретного?

– Пока не могу сказать с уверенностью. Вы правда думаете, что убийца – один из нас?

– Я не знаю. Но… – Дэниел заметил, что голос полицейского изменился. – Очень похоже, что убийство совершил профессионал. Одна колотая рана, причем нанесена прямо куда нужно, в сонную артерию. Да еще и секатором, к тому же не слишком острым. Иными словами, убийца знал не только куда бить, но и как бить. И, судя по всему, он специально запрокинул голову жертвы, чтобы сонная артерия оказалась ближе к коже. Только представьте себе: незаметно подкрасться к стоящей на коленях жертве, запрокинуть голову назад, нанести колющий удар достаточной силы, чтоб проткнуть сонную артерию тупым лезвием, затем держать жертву, пока она не умрет в мучениях, и при этом так, чтобы самому не запачкаться в фонтане крови. Разве это похоже на случайное убийство?

– Непохоже. Но почему секатор? Если вы планируете убийство, то уж наверняка заранее приготовите орудие. А тут, получается, преступник выбрал орудие в самый последний момент. Что-то не сходится.

– А оно часто не сходится, сэр. В жизни оно не как в романах.

– Что вы обнаружили в купальне?

– То же, что и вы. Кто-то там был, возможно, не раз. Кто-то, кажется, обустроил это помещение на свой вкус – но не оставил ни следов, ни улик. Мы пока не можем ни связать найденные вещи с убийством, ни исключить эту связь. У вас есть версии, кто мог там бывать?

– Да. Алекс де Флорес. Младший сын. Он художник, вообще-то живет в Лондоне, но, когда приезжает сюда, останавливается в привратницкой и использует разные усадебные постройки для своих… кажется, он называет их инсталляциями. Он в свое время уже оприходовал оранжерею и старую конюшню, так что я не удивлюсь, если теперь он выбрал купальню.

– А что вы скажете про Неда Твейта?

– Это местный историк-краевед. Он собирает информацию про военное время, когда здесь жили французы и когда как раз и нарисовали фреску. Но саму фреску он обнаружил недавно. Купальней уже давно никто не пользовался. Она украшала ландшафт, но туда толком никто не заходил со времен войны. Это одна из тех построек, до которой у хозяев просто руки не доходили.

– Я не думаю, что она нам еще понадобится, так что можете считать, что доступ туда снова разрешен.

– А что насчет церкви, детектив-сержант?

– Боюсь, нам нужно там еще немного поработать.

– А вы знаете, когда примерно я смогу туда вернуться?

– Нет, не знаю. Когда мы закончим работу, там еще нужно будет все хорошенько отмыть. Это лучше доверить специалистам, мы можем дать вам их контакты. – Он допил чай. – Да уж, в церкви не ожидаешь такое обнаружить.

– Это не первое убийство в нашей истории, – сказал Дэниел. – В семнадцатом веке тут убили зашедшего к нам квакера. Он поднялся на кафедру и обвинил моего предшественника в ереси. Прихожане выволокли его из церкви и забили до смерти. А в годы Гражданской войны, после битвы при Нейзби [103], через Чемптон проходили роялисты – их тоже поймали и зверски убили.

– А я-то думал, у вас здесь одни цветы да богослужения.

– Человеческая жестокость по отношению к себе подобным встречается где угодно, сержант, где угодно. Ведь и сама Гражданская война была не так уж давно.

– Кем бы вы были в то время, сэр?

– Что вы имеете в виду?

– Круглоголовым или кавалером [104]?

– Наверное, я был бы на стороне короля, сержант. Мой предшественник в то время был роялистом, и большинство де Флоресов тоже.

– А я бы, наверное, был круглоголовым, – сказал детектив-сержант. – Мои предки бунтари. Моравские братья [105] из Манчестера.

– И вы по-прежнему принадлежите к моравской церкви?

– Нет, я нет. Но семейная история оставила на мне отпечаток.

– Долог, наверное, был путь из Моравии в Манчестер.

– Я вам как-нибудь расскажу эту историю. Спасибо за чай, сэр.

– Зовите меня Дэниел. А вас как зовут?

– Нил.

Дэниел проводил полицейского.

– Я рад, что мы поговорили. Если вдруг понадоблюсь, только скажите.

– А где живет мистер Эчерч?

– В доме церковного сторожа, сразу за калиткой.

20

Красивые двери старого дома викария в Питкоте закрылись за последним из приходских священников еще в 1960-х годах. Епархия тогда переживала очередной финансовый кризис, и, чтобы поправить положение, здание продали, а позже переоборудовали в дом престарелых. В восьмидесятых годах те же