– Да, он собирался к вам заглянуть. Жить не может без эспрессо.

– Вызвал у нас тут переполох, – продолжала Дот, кивнув в сторону столика в углу, за которым спиной к стене сидела Дора Шерман в пальто и шляпе, поставив сумочку на стул напротив, и глядела на Дэниела с тем выражением, которое всегда вызывало у него ассоциации с сосредоточенным голубем.

Дэниел помахал ей. Она помахала в ответ, так что он взял свой кусок торта и чай и подсел к ней за столик.

– Здравствуйте! Дора, это ведь Кэт пекла?

– Да, а с чего бы ей не печь?

– Не с чего, разумеется.

– Может, нам и не нравится эта надутая Дот Стейвли, – продолжала Дора, – зато покупателям нравятся наши торты, а нам нравятся деньги.

– Они изумительные, – сказал Дэниел, надеясь, что его не поймут превратно (с сестрами Шерман в этом никогда нельзя было быть уверенным). – А ваш яблочный пирог вообще лучше всех, что я пробовал. Настоящая высокая кухня.

– А вы небось думали, что мы тут готовим только пятнистого дика да заварной крем [100], правда?

Дэниел хотел было возразить, но понял, что не может сделать этого с чистым сердцем, и потому ответил:

– Да, признаться, я так думал.

– Это всё французы. В господском доме жил шеф-повар, он научил меня готовить яблочный пирог. И многое другое. А еще же тут были макаронники. Эти научили нас варить приличный кофе.

– Вы имеете в виду итальянских военнопленных? – осторожно уточнил Дэниел.

– Кого же еще? – сказала Дора. – Их проводили через город по пути в лагерь в Малом Фриммингтоне. Ох и красавцы они были и весельчаки. Так с ходу и не скажешь, что попали к нам с войны. Все наши девчонки им вслед махали.

Дэниел вспомнил свой разговор с капелланом американских воздушных сил: он служил на военной базе где-то на равнинах Нортгемптоншира, откуда поднимались в воздух «летающие крепости» [101], чтобы бомбить города северной Германии. На этой базе размещались тысячи американцев, и они ходили в Браунстонбери посидеть в пабе и посмотреть кино – а жительницы Браунстонбери ходили посмотреть на них: женщин прельщал их заграничный акцент, их щедрость, трудность выпавшей им судьбы. В суровое, скупое на любовь военное время люди щедро делились теми радостями и удовольствиями, которые еще были им доступны. Дэниел порой гадал, что оказалось страшнее для этих итальянских мальчиков и мужчин: испытать на себе ужасы войны, сдаться в плен, пройти через лагерь или же застрять в деревянной хижине в Мидленде, где в сырое, темное утро нечего выпить на завтрак, кроме перестоявшего чая. И вдруг его посетила мысль: а ведь Кэт и Дора Шерман сами были в то время молодыми девушками – сближались ли они с американцами и получали ли взамен нейлоновые чулки, жвачку и кофе?

– Плохо дело вышло с мистером Боунессом, ректор.

– Ваша правда, Дора. – Они помолчали. – Вы его знали? Я имею в виду, до того, как он приехал сюда работать.

– Не могу сказать, что знала. Мальчиком я его помню. Он здесь до войны проводил все каникулы. Они с его светлостью были кузенами, ну вы знаете, а как умер его отец, прямо сблизились. Мы их частенько видели в Чемптоне, пока сюда не приехали французы. Тогда семья все больше стала жить в Норфолке.

– А вы?

– Что я?

– Вы же тоже служили в усадьбе?

– Да, мы с Кэт тут служили, но война все поменяла.

– Вы, кажется, были горничной у матери лорда де Флореса?

– Да, я состояла при ней. Кэт тоже была горничной, но прислуживала за столом. В то время еще носили форму, чепчик и передник. И перед господами делали книксен.

– А что случилось, когда началась война?

– Нас разлучили. Я вместе с семьей поехала в дом в Раднеме прислуживать ее светлости, а Кэт осталась здесь, помогать на кухне. А потом наоборот: Кэт отправили в Раднем, а меня вернули сюда. Нас все время перетасовывали.

– А вы с сестрой были не против разлучиться?

Дора пожала плечами.

– Нас никто не спрашивал. Понимаете, им нужны были люди присматривать за французами, объяснять им, как тут вести хозяйство. Так что некоторые остались. А после войны все изменилось. Большинство слуг уже не вернулись в имение. Ни тебе лакеев, ни помощника дворецкого. А когда умерла ее светлость, ее горничная тоже оказалась не нужна. Никогда не думала, что это все так быстро исчезнет, а вот оно как вышло. После войны это все уже казалось как-то неправильно.

– Что неправильно?

– Все эти книксены, «да, миледи», «нет, миледи». Порядки стали не те. И мне ведь нравилось при французах-то. Я уже и не хотела жить как раньше.

Когда Дэниел приехал в Чемптон, в большом доме еще были кухарка, экономка и дворецкий; теперь все они уже уволились. В настоящее время миссис Шорли, приходящие уборщицы, сестры Шерман и все, кого удавалось найти в деревне, совместными усилиями вели хозяйство, хотя нехватка рабочих рук, чтобы разжигать камины, проветривать комнаты, менять постельное белье и полировать серебро, чувствовалась всеми, кто был как-то связан с домом. Как будто у часов кончился завод и они стали отставать.

– Вот бы увидеть прежний Чемптон во всем его великолепии, – сказал Дэниел.

– Это был один из лучших домов во всей Англии, – сказала Дора, слегка приосанившись. – Помню, я была еще девочкой, когда тут давали бал в честь совершеннолетия отца его светлости. На всем пути от ворот до дома горели огни. Машина подъезжала за машиной, всё известнейшие люди. Сам принц Уэльский приехал. Белые галстуки, диадемы, дом весь сиял, как океанский лайнер. Оркестр играл до полуночи, а танцевали и вовсе до рассвета. Во всех газетах писали про этот бал.

Дэниел видел газетные вырезки в чемптонском архиве и фотографии на стене: на них были запечатлены сильные мира сего, во фраках и перьях, еще ничего не подозревающие о своем будущем. Словно во дворце Романовых в 1913 году.

– Ну, мне пора, – внезапно сказала Дора, не мешкая ни секунды, подошла к кассе и достала кошелек.

19

По дороге домой Дэниел решил зайти на почту. Вывеска гласила: «Почта и универсальный магазин», но слово «универсальный» вводило покупателей в заблуждение, поскольку все продававшиеся тут товары спокойно помещались на трех полках: сахар, чай в пакетиках, сигареты «Плейерс № 6», печенье из мелкооптового магазина, консервы с несъедобной тушенкой и морозильник с шоколадным мороженым, фруктовым льдом «Орандж мейдз» и рыбными палочками. Половина прилавка отводилась под магазин, другая половина – под почту, и миссис Брейнс приходилось постоянно бегать