Тут с Львом, стоявшим рядом со мной, что-то произошло. Он вгляделся в Игоря, открыл рот, закрыл и наконец выговорил вполголоса, но так, что услышали все:

— Позвольте. Вы же Подберезовый. Игорь Подберезовый, чемпион империи по боксу. Я вас на афише видел, в столице, вы тогда француза в третьем раунде…

— Было дело, — не стал отпираться Игорь. — Только тут я не чемпион, тут я на грязях, отдыхаю, спину лечу.

Публика, разумеется, это услышала: Подберезового обступили, и следующие полчаса он терпеливо жал руки всему курорту.

— Сема, — торжественно сказал Лев по дороге к зданию. — Ты четыре минуты держался против чемпиона империи. Ты понимаешь, что это значит?

— Ну да, — согласился Сема, думая о чем-то своем. — Сильный дядька. А ужин скоро?

* * *

Разбудил нас собачий лай.

Он ударил среди ночи, громкий, злой, из-за стены, и лаял так, что дрожал стакан на умывальнике. Варя села в кровати, прижимая одеяло:

— Откуда здесь собака? Сюда же нельзя с животными.

Я уже искал в темноте халат. Часы с тумбочки я по привычке взял тоже.

[Милый, это не собака. Слушай сам: лает четвертую минуту без единой паузы на вдох. Ни один пес так не может, дышать надо. Это механика.]

В гостиной уже собирались наши, сонные и помятые: Сема в одних штанах, Ася в наспех запахнутом халате. Следом подтянулись Николай и Лара с папильотками в волосах. Лай шел из коридора, из соседнего номера.

Там уже стучали. Двое администраторов в сюртуках колотили в дверь четырнадцатого номера, и дверь наконец открылась. На пороге стоял помятый мужчина средних лет в ночной рубахе. В глаза он никому не смотрел и держался за косяк обеими руками.

— Господа… господа, я сейчас все объясню. Это не собака. Это будильник, — говорил он.

— Какой будильник⁈ — не выдержал старший администратор.

— Я очень крепко сплю, понимаете, я на службу дважды проспал, меня едва не уволили. Вот я и заказал у мастера будильник, чтобы поднимал наверняка. Лаем. И чтобы выключить было нельзя, пока не проснешься окончательно… и разбить нельзя, я сам просил понадежнее… — Он развел руками. — Он на четыре утра заведен, по службе. Я забыл выключить. А теперь он почему-то не отключается!

— Остановите его!

— Не могу, говорю же!

Я вздохнул. Ночь все равно была испорчена, а мастер, сделавший лающий будильник, заслуживал знакомства хотя бы со своим изделием.

— Позвольте мне, — сказал я, выходя вперед. — Я артефактор. Инструмент возьму, две минуты.

Походный набор ехал со мной даже на курорт, привычка есть привычка. Я вернулся с футляром, надел перстень и вошел в четырнадцатый номер. Будильник обнаружился на комоде: латунная коробка с собачьей головой на крышке, добротная, даже красивая. Лаяла голова так, что закладывало уши.

Перстень показал внутренности лучше всякого света: контур завода перехлестнуло на сдвоенный узел, и сигнальная нить питала лай напрямую, минуя гаситель. Мастер сработал чисто, придраться не к чему, а вот владелец, похоже, однажды уронил коробку углом. Вероятно, при сборах, раз уж проявилось это по приезде на курорт. Я открыл заднюю крышку, развел нити тонким крючком и посадил каждую на свое место.

Лай оборвался на половине гавка. Тишина опустилась такая, что стало слышно, как за окном шумит залив.

Коридор встретил меня аплодисментами. Владелец будильника тряс мою руку и порывался заплатить, я отказался. Администраторы были менее лиричны к нему:

— Две тысячи рублей штрафа за нарушение покоя гостей, сударь.

— Понимаю, — покорно сказал мужчина. — Заслужил.

Расходились, зевая.

— А будильник-то хороший, — сказал Сема, уже когда мы вернулись в свои апартаменты. — Надо у мужика адрес мастера спросить. Аську по утрам добудиться невозможно, а тут…

Договорить он не успел: пинок настиг его раньше.

Понедельник прошел мирно. Утром процедуры, после обеда всей компанией снова засели в купель, в свой уже привычный закуток. Разговор тек ленивый, разомлевший, и катился бы так до самого полдника, если бы Сема не решил пошутить.

Шутка была про то, что Ася в грязи по шею смотрится… Сема еще договаривал, а я уже видел, что зря он это.

Ася не сказала ни слова. Она зачерпнула ладонью грязь, примерилась и влепила ее Семе точно в лицо, от бровей до подбородка, одним плотным шлепком.

Стало тихо. Сема сидел с серым лицом в самом буквальном смысле и медленно отплевывался. Потом из-под грязи открылся один глаз, нехорошо блеснул, и Сема ушел под поверхность целиком.

— Сема, — с подозрением сказала Ася, вглядываясь в грязь. — Сема, ты где? Не смей!..

Договорить она не успела: из глубины ее взяли за ноги и утащили вниз с коротким возмущенным писком. Купель тяжело плеснула. Через секунду Ася вынырнула, вся в грязи от макушки, нашарила рукой еще порцию грязи и швырнула наугад, не разлепив еще глаз.

Вышло скверно: заряд просвистел мимо вынырнувшего раньше нее Семы и смачно расплескался о мою грудь, запачкав брызгами лицо и очки.

Ася проморгалась, увидела, куда попала, и приготовилась извиняться. Я поднялся во весь рост, медленно, с грозным лицом, зачерпнул обеими ладонями самую большую порцию грязи, какую смог удержать, занес ее, примерился к Асе…

И, повернув руки, вывалил все это на голову Варе, сидевшей рядом.

Секунду Варя сидела неподвижно, с грязевой шапкой, сползающей на уши. Потом взвизгнула, захохотала, обеими руками смахнула шапку в мою сторону… и понеслось.

Свалка вышла всеобщая и по-своему справедливая: мужчины в девушек кидали вполсилы и с недолетом, девушки в мужчин со всей душой, хотя старались метить больше в «своих». В представителей своего пола уже без всякого снисхождения.

Лара накрывала по площади, Ася била прицельно, Азалия, увлекшись, разработала способ бить с двух рук веером. Николай геройски заслонял Лару, за что и получал с обеих сторон. Лев с криком «за науку!» принял на себя залп, предназначенный Азалии.

Кончилось все с появлением служителя.

— Господа, — сказал он вежливо, но твердо. — Кидание грязью оздоровительным действием не является. Попрошу помыться и остыть.

Господа, перемазанные по брови, покаянно вылезли и потянулись к душам.

— Ладно, признаюсь, это не совсем скучно, — махнула мне рукой Ася, уходя в женскую раздевалку.

А последний ужин Николай, сам того не зная, превратил в главное зрелище поездки.

На гарнир в тот вечер подавали брюссельскую капусту, тушеную, с маслом.