Это была, конечно, чистой воды подсказка, и мы оба это понимали. Но бергамот я и сам уже поймал: тонкая нить запаха тянулась справа, из тупикового кармана. Я прошел мимо кармана, не останавливаясь, а потом вдруг резко развернулся и растопырил руки на весь проход.

В руки, взвизгнув, влетела Варя.

— Нечестно! — заявила она, отдышавшись. — Ты подглядывал!

— Я тебя унюхал.

— Это еще хуже, — решила она, но из рук не выбралась, а пятого пойманного мы искали уже вдвоем: Варя, вопреки всем правилам, висела на моем локте и громким шепотом уводила меня в неправильную сторону.

Пятым, уже на исходе времени, стал Лев, выданный собственным смехом: Азалия, которой, похоже, стало скучно, вполголоса читала спутнику лекцию об истории садовых лабиринтов, и Лев не выдержал на моменте про минотавра.

Распорядитель снял с меня ленту под всеобщие аплодисменты. Я проморгался, нашел взглядом своих, махнул им рукой и пошел через расступающуюся публику к столу с морсом: после четверти часа темноты вечерний парк казался освещенным, как бальный зал.

Шахматный турнир шел в малом зале, при свечах и полной тишине, которую нарушал только стук фигур и покашливание болельщиков. Записалось человек тридцать. Я записался тоже: в шахматы я играл всю прошлую жизнь и рука по доске, как выяснилось, скучала.

Играли на вылет, по укороченной курортной партии. Первых двух соперников я прошел спокойно, третьего с некоторым трудом. Варя сидела за моим плечом все партии, в шахматы не умея играть совершенно, и болела по собственной системе: следила не за доской, а за лицами.

— Ты выигрываешь, — шепотом сообщала она мне. — У него усы дергаются.

— Спасибо.

К четвертой партии вокруг сильных досок собралась публика. Соперник мне достался цепкий, немолодой чиновник со злым прищуром, и на этой партии Варина система дала сбой.

Я отдал ему коня, потом слона, и позиция моя на вид сделалась совсем сиротской: у него фигур стояло заметно больше, и болельщики за его плечом уже переглядывались с одобрением.

Варя тревожно наклонилась к моему уху:

— Петя. У него больше лошадок.

— Вижу.

— Ты точно побеждаешь?

— Побеждаю, — сказал я, двигая пешку.

Чиновник фыркнул, забрал пешку ферзем, и капкан захлопнулся: ферзь его встал ровно туда, куда я его четыре хода вел. Вилка, размен, и через три хода он остановил часы и протянул руку, глядя на доску со злым уважением.

— Заманили, — сказал он. — Красиво заманили, признаю.

Между партиями в зал заглянули Сема с Николаем, посмотреть, как у меня дела. Сема постоял над доской, поизучал позицию.

— В шашках понятнее, — решил он наконец.

Николай оказался болельщиком поосновательнее: принес мне морсу и изучил турнирную таблицу.

— На вас, между прочим, ставят, Петр Алексеевич.

— Кто ставит?

— Публика. Морсом. Я поставил два стакана.

В финале меня ждал сухонький старик с серебряной бородкой, тихий и вежливый, который до того снимал всех своих соперников без видимых усилий. Уже по тому, как он расставлял фигуры, ровно по центрам клеток и при этом не глядя, я понял, что сейчас мне будет интересно.

[Хочешь, подскажу?]

«Да что тебе неймется? Просто следи и наслаждайся».

[Это скучно.]

«Когда вернусь, мы с тобой сыграем пару партий, идет?»

[Идет!]

Старик не заманивал и не блефовал, он просто видел доску глубже меня, и давил ровно, без единой ошибки, как пресс. Я сопротивлялся, сколько мог, разменял все, что менялось, увел короля в угол и сдался на сорок втором ходу, когда сопротивляться стало попросту нечем.

Зал поаплодировал обоим. Старик пожал мне руку сухой крепкой ладонью и задержал ее.

— Хорошая партия, — сказал он. — Вы напрасно сдались на два хода раньше времени, там оставалась одна забавная возможность. Но в целом, молодой человек, скажу так: в вашем возрасте так играть дорогого стоит. И школа чувствуется. Старая школа.

— Спасибо, — искренне ответил я. — Вы даже не представляете, насколько старая.

Варя по дороге из зала взяла с меня слово научить ее ходам.

Пока я двигал фигуры, остальные тоже не скучали. Ася с Ларой сходили на кегли, откуда Лара вернулась с призом, корзинкой земляничного мыла. Николай отметился в метании колец, Азалия взяла первый приз в викторине, чем, кажется, удивила только ведущего.

А под навесом у купели тем временем началась борьба на руках, и туда, вернувшись из зала, потянулись мы все: за столом с зеленым сукном сидел Сема.

Записался он шутки ради, положил первого соперника за секунду, второго за две, и к моему приходу дошел до финала, не вспотев. Публика вокруг стола стояла уже в три ряда.

Финальным его соперником вышел мужчина лет сорока, на голову ниже Семы, но шире в кости, с головой, переходившей в плечи будто бы без всяких промежуточных станций, и спокойными светлыми глазами. Двигался он мягко и неторопливо, как большой зверь.

— Игорь, — представился он, усаживаясь и утапливая локоть в сукно.

— Сема.

Они сцепили ладони, и распорядитель дал отмашку.

Первые секунды не происходило ничего. Совсем ничего: две руки стояли вертикально, как влитые, только по предплечьям обоих пошла мелкая дрожь, а лица медленно наливались кровью.

Потом рука Семы двинула чужую на ладонь вниз. Публика загудела. Игорь чуть повел плечом, и руки вернулись в вертикаль, постояли и пошли уже в другую сторону.

Так они и ходили: на ладонь туда, на ладонь обратно. Толпа вокруг густела с каждой минутой, набежали даже служители. Наши болели в голос. Ася командовала «Дави!». Николай пытался делать прогнозы, кто возьмет верх, постоянно меняя сторону, а Лара просто охала.

[Милый, я, конечно, в мышцах понимаю мало, но по-моему, наш крепче. Смотри, у того уже ухо красное. Это ведь что-то значит?]

Ухо у Игоря действительно горело, но тревожило меня не ухо. На третьей минуте я заметил, что Игорь перестал следить за рукой. Он смотрел Семе в лицо, спокойно и внимательно, и дышал ровнее, чем вся публика вокруг. А на четвертой, поймав момент, он коротко, всем корпусом, довернул кисть, и Семина рука легла на сукно.

Навес взорвался аплодисментами обоим. Сема потряс кистью, посмотрел на нее с легким недоумением, и первым протянул ее сопернику:

— Здорово. Как это вы в конце?

— Дыхание, — охотно объяснил Игорь, пожимая руку. — На вдохе человек всегда слабее. Годы тренировок, парень. Но жать тебе руку, между прочим,