моя, если ты думаешь, что я собираюсь торчать в этой дыре всю ночь на трезвую голову, то сильно ошибаешься. И я знаю, что ты в теме, от тебя пивом разит. Фран, котик, ты с нами? Не-не, я не настаиваю. Можешь быть нашим трезвым часовым – следить, чтобы мы рейс не проспали.

Франческа еще крепче прижимает к груди покупки из Victoria's Secret.

– Капелька жидкой смелости не повредит, верно?

Джемма расплывается в улыбке.

– Вот это трезвая мысль! То есть наоборот… Ладно, погнали! Через полчаса у эскалаторов.

С этими словами она уходит. Мы с Франческой смотрим, как она топает прямиком в алкогольный отдел, где на ходу хватает литровую бутылку «Малибу» и – для полного счастья – литр водки.

– Похоже, ночка будет веселая, – говорю я.

Франческа смеется.

– За это стоит выпить!

Глава двадцать четвертая. Франческа

Мы с Леоном бредем в Relay – здешний аналог WHSmith[35]: стеллажи с книгами, ряды журналов, всевозможные снеки и готовые обеды, куча сувенирной ерунды в цветах французского флага.

Я беру в руки зубную щетку. Ручка – в форме Эйфелевой башни!

– Люди правда это покупают?

– А что, у тебя разве нет коллекции мировых достопримечательностей в виде зубных щеток? Пизанская башня там, статуя Свободы, Биг-Бен…

Ставлю щетку обратно.

– Для этого надо быть очень увлеченным коллекционером.

Леон бросает красноречивый взгляд на значки, которыми усыпана моя куртка, и я закатываю глаза.

– Ладно, подловил.

Он смеется – негромко, гулко, не разжимая губ, – и идет дальше в глубь магазина. По крайней мере настроение у него получше, чем раньше. Не знаю, правда, поверил ли он до конца, что Маркус бросит Кейли ради меня, – но, кажется, ему немного полегчало: теперь не придется устраивать ужасную сцену с сестрой!

До закрытия магазинов осталось совсем немного, и большинство полок уже основательно разграблено. Неудивительно, тут же сотни людей томятся в ожидании. Пока мы с Джеммой бродили по дьюти-фри, пассажиров с нескольких рейсов уже пригласили на посадку, но на борт пока никого не пустили. Ох, не к добру это… Хотя тот дядька на стойке регистрации обещал – вроде бы обещал, – что шторм утихнет через несколько часов.

Все будет хорошо. Я в это верю.

Я должна в это верить! Надо не растерять кураж, заставивший меня купить совершенно не мое белье и эту дерзкую помаду. Именно такая девушка успевает на рейс в последний момент, чтобы помешать любимому мужчине жениться на другой.

Пока Леон изучает остатки содержимого холодильников, я хватаю печенье Milka, чипсы Pringles и горсть овсяных батончиков – они нас очень выручат в шесть утра, когда мы, уставшие и голодные, будем стоять на паспортном контроле в Барселоне и мечтать о завтраке перед свадьбой.

Встаю в очередь к кассе за несколькими измученными пассажирами, которые, как и мы, затариваются провизией в последний момент. В основном мужчины. Похоже, отцы семейств. Пятеро как на подбор: опущенные плечи, телефоны в руках, пакеты еды, бутылки лимонада, стоймя балансирующие на ленте, узкие джинсы, AirPods в ушах. Такой классический сбой в Матрице, что приходится прикусить губы, чтобы не расхохотаться. Чувствую, как плечи трясутся от сдерживаемого смеха. Жаль, руки заняты, а то бы сфоткала их.

Ко мне идет Леон.

– Слушай, я забыл спросить… – начинает он и тут же замолкает, увидев очередь. Наклоняется и шепчет мне на ухо: – Как ты думаешь, они сами в курсе, что сейчас выглядят как типичные «аэропапы»[36]? Так и хочется выстроить их в шеренгу и заставить спеть ту песню Backstreet Boys, как в «Бруклин 9–9»[37].

И тут меня наконец прорывает. Я разражаюсь хохотом, пытаясь удержать банку Pringles – иначе все чипсы раскрошатся! – и роняю овсяные батончики. Леон тоже смеется и нагибается их подобрать.

В этот момент между нами возникает какое-то дружеское единение, и я ужасно признательна Леону за это чувство. Не знаю, надолго ли его хватит, не знаю, какой Леон настоящий – тот угрюмый тип, который на меня огрызался, или тот добряк, о котором говорила Джемма. Но сейчас я так рада этой перемене!

Он аккуратно складывает покупки мне в руки, и я благодарно улыбаюсь.

Он отступает на шаг – и, кажется, снова замыкается в себе. Потирает затылок и кивает в сторону холодильников:

– Я… забыл спросить – ты не вегетарианка? Аллергия на что-нибудь есть? А то возьму сейчас кучу сэндвичей с курицей…

– А! Нет-нет, никаких аллергий, никаких ограничений. Ну, разве что грибы не люблю. И фисташки ужасно не люблю. А так… – Смущаюсь: он опять на меня глазеет с таким серьезным видом, а я трещу и трещу. – Н-нет. Ем что дают.

– Кроме грибов и фисташек, – повторяет он. – Запомнил.

Он уходит, а я снова поворачиваюсь к очереди, но вместо того, чтобы хихикать над вереницей «аэропап», вспоминаю вдруг, как мы однажды после работы зашли в новый бар. Там на столиках стояли вазочки с закусками. Место было модное, а Маркус все никак не мог перестать хрустеть фисташками.

«Эй, другим тоже оставь!» – поддразнивала я. Мы, как всегда, сидели рядышком, в уютной полукруглой кабинке. Его рука лежала на спинке дивана позади меня, и я чувствовала затылком тепло его кожи. Я поджала под себя ноги, стараясь занимать поменьше места, а он, наоборот, раскинулся вольготно, и его колено прижималось к моему. Я еле сдерживалась, чтобы не придвинуться ближе, снова и снова напоминала себе о границах, которые сама же и установила, когда сказала ему, по сути, что наша ночь ничего не значит. У него теперь была девушка. Они собирались съезжаться.

Маркус забросил в рот очередную фисташку, широко мне улыбнулся, сверкнув зубами. Его глаза блестели в тусклом свете. Он взял вазочку с орешками и протянул мне: «Ладно, бери. Только для тебя».

Он подмигнул, его улыбка стала еще шире, и я почувствовала, что вот-вот либо вспыхну и сгорю, либо растаю и растекусь лужицей на полу. И я ела эти фисташки – хотя точно помнила, что пару недель назад говорила ему, как их ненавижу. Но он предлагал их мне – именно мне, а не кому-то еще! Мне одной. Разве это не знак? Может, думала я, это просто дело привычки, может, я их распробую? Разве я не хочу быть такой же утонченной и классной, как все остальные?

Я ведь не-на-ви-жу фисташки.

Не знаю, зачем я согласилась. Почему не отказалась.

Сейчас я понимаю, как это было тупо.

Слова Джеммы назойливо крутятся в голове, не дают мне покоя,