— Открыто, — сказал я.

Дверь приоткрылась, и в кабинет сначала просунулась голова, потом плечо, а потом целиком вошёл парень. Худой, высокий, с дорогой стрижкой и в футболке, за которую в девяностых можно было бы кормить семью целый год. На груди поблёскивал вышитый череп из страз. Мода, мать её, развивалась как хотела и явно не спрашивала у меня разрешения.

Лицо у пацана было напряжённое, взгляд бегал по кабинету, будто он до конца не понимал, правильно ли он вообще сделал, что сюда пришёл. И точно был не из моих красных.

— Можно войти? — спросил он.

— Раз уж вошёл, присаживайся, — сказал я и кивнул на стул.

Он сел на самый край, будто в любой момент был готов сорваться обратно.

— Я… можно поговорить?

— Раз пришёл, говори.

Парень сглотнул, поправил золотой браслет на запястье и начал сбивчиво:

— У нас там… в группе… короче, есть один. Андрей. Козёл… Грузит он меня. Постоянно. Подходит, цепляет. Вещи берёт. На кровать мне вчера воду вылил. Сегодня в столовой стул отодвинул, я чуть не навернулся. И всё с улыбкой, типа шутка. А потом подходит и такой: «Ты чё такой кислый, брат? Расслабься». И рукой вот так по щеке…

Он показал, как именно. Похлопал себя по лицу с той издевательской мягкостью, от которой у некоторых особо нервных людей потом рождается искреннее желание сломать табурет о голову.

Я уже начал понимать, зачем он сюда пришёл. На двери снаружи висело расписание моего приёма. Моего. В смысле, как психолога.

— Давно так? — спросил я.

— Неделю, может. По-серьёзному. Сначала просто подшучивал. Потом уже… — он запнулся и отвёл глаза. — Я думал, само пройдёт. Чё делать, Михалыч? Я как вы учили пытался абстрагироваться. Начал медленный вдох делать, а он мне как даст в грудак. Я реально задыхаться начал. Я к вам потому и пришёл, что… ну… вы же психолог. Может, вы поговорите с ним. Или с куратором. Или… я не знаю. Чтобы это как-то остановить.

Я посмотрел на него внимательнее.

Если убрать всё лишнее, пацана планомерно прессовали. И Федя, а это был его подопечный, скорее всего, смотрел на процесс как на часть естественного отбора. А у таких, как Андрей, аппетит приходит быстро. Сегодня вода на кровать, завтра удар в грудь, послезавтра проверка, насколько далеко можно зайти и что за это будет.

Я выдвинул стул, сел напротив и положил локти на стол.

— Слушай внимательно. Поговорить я могу. Толку с этого будет примерно как с зонтика в бане. Он на пять минут создаст видимость культуры, а потом тебя начнут давить ещё веселее. Такие, как твой Андрей, понимают другой расклад. Пока у него в голове ты удобный, он будет давить дальше.

Парень напряжённо смотрел на меня и молчал.

— Поэтому вариант у тебя ровно один, — продолжил я. — Ты должен сделать так, чтобы рядом с тобой ему стало не весело. Чтобы каждая попытка тебя задеть обходилась ему дороже, чем удовольствие от шутки.

— Это как? — тихо спросил пацан.

— Для начала перестань выглядеть как человек, который пришёл за разрешением на самоуважение, — обозначил я. — Ты сейчас сидишь, как будто заранее извиняешься за то, что тебя унижают. Уже плохо. Тебя звать как?

— Митяй.

— Спину выпрямил, Митяй! — скомандовал я.

Он послушно выпрямился.

— Дальше. Когда он подходит, ты не улыбаешься — смотришь прямо и спрашиваешь коротко: «Тебе что надо?» Один раз.

— А если он снова начнёт?

— Начнёт. Даже не сомневайся. Такие всегда проверяют, показалось им изменение или нет. Вот тут ты уже не отступаешь и не глотаешь. Если трогает вещи — забираешь из рук и говоришь: «Ещё раз возьмёшь — пожалеешь». Если хлопает по щеке — руку убираешь сразу. Жёстко. Просто убрал и смотришь так, чтобы он понял: следующая стадия разговора будет неприятнее.

— А если он нежданет?

Я задумался.

— Бьёшь первым, — отрезал я. — Потом уже орёте, разбираетесь, вас тащат, пишут бумажки — это всё потом. До этого момента у него в голове должно случиться главное открытие: ты не удобный.

Митяй сидел молча, переваривая.

— Я никакой не боец, — сказал наконец.

— А тебе и не надо выигрывать чемпионат мира. Тебе надо закрыть одну конкретную дверь. Кулаком по нему. Быстро. Пока он сам уверен, что перед ним мягкая мебель.

Парень открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Психологи же вроде такое не говорят.

Я пожал плечами.

— А это у меня такая методика.

— Какая ещё методика?

— Простая. Бей — беги, дают — бери, лезут — бей.

Парень опустил глаза, потом снова поднял на меня.

— А если я всё испорчу?

— Испортишь точно, если ничего не сделаешь, — ответил я. — Тут даже думать нечего. И ещё. Запомни простую вещь: шутник существует ровно до того момента, пока всем удобно считать его шутником. Как только ему пару раз ломают удовольствие, чувство юмора резко заканчивается.

Митяй неожиданно усмехнулся. Совсем краем рта, но уже лучше.

— Жёстко вы как-то, Михалыч… а как же контроль агрессии?

— Я ещё ласково начал, — подмигнул я. — Только сразу уточню, чтобы потом в отчётах не путались. Я не агитирую тебя носиться по лагерю и устраивать турнир по мордобою. Я говорю про тот момент, когда тебе уже сели на голову и ноги свесили. Тут длинные разговоры работают слабо. Особенно с такими.

Он опустил глаза на свои руки. Пальцы длинные, тонкие. Пианист, программист, наследник холдинга, что угодно. Только дракой там пока и не пахло.

— А как бить? — спросил он почти шёпотом.

Вот тут мне уже стало по-настоящему ясно, с чем я имею дело. Парень был чистый, как новая тетрадь. В моей молодости такой вышел бы вечером за сигаретами и через десять минут понял бы о мире слишком много. Тогда улица преподавала быстро и доходчиво. Здесь у него имелся шанс дожить до совершеннолетия с целыми зубами и иллюзией, что конфликты решаются через осознанность и модерацию. Только мир, зараза, даже в две тысячи двадцать шестом году любил временами вспоминать старую программу.

Я поднялся.

— Вставай.

Он послушно вскочил.

— Давай покажу. Представь, что ты этот Андрей. Как он подходит?

— Я?

— Ты. Играй. Я тебе