Я замер, не отводя взгляда. Движение мелкое — миллиметр, может два. Не сгибание, не разгибание — подёргивание. Мышечная фасцикуляция, непроизвольное сокращение отдельных волокон, вызванное тем, что нерв послал сигнал, но не смог довести его до полноценного движения.

Нерв ожил. Связь есть, но тонкая, как волосок, который того и гляди порвётся.

Алли смотрела в потолок — не видела. Бран сидел под углом, откуда движение пальца терялось за складкой одеяла.

Я накрыл ноги обратно.

Рано. Фасцикуляция может быть разовой. Завтра повторю тест, и палец может не дёрнуться. Или дёрнется снова, и через неделю превратится в осознанное движение. Пятьдесят на пятьдесят. В прошлой жизни я видел оба исхода достаточно часто, чтобы не делать ставок.

Сказать Алли — значит, дать надежду. Если палец замолчит, надежда сломает её хуже, чем честное «мы не знаем». Сказать Брану — то же самое, только через мужскую гордость, которая не простит ложных обещаний.

— Как левая? — спросил Бран от стола. Голос ровный, но я слышал в нём натянутую струну.

— Левая в порядке. Стабильно. Через недельку попробуем встать с опорой.

— А правая?

— Правая отстаёт. Нерв глубже повреждён — ему нужно больше времени. Месяц, может полтора.

Бран кивнул. Алли молча смотрела на свои руки, лежащие поверх одеяла.

— Лекарь, — она подняла на меня глаза — карие, с желтоватыми крапинками у зрачка. Усталые, но живые. — Я тебе скажу кое-чего. Когда очнулась, первое, что вспомнила — голос. Не Бранов, нет — чужой, незнакомый. Говорил спокойно, ровно, будто не мне вовсе, а себе. «Дыши. Ещё раз. Ещё.»

Я молчал — помнил ту ночь. Апноэ, синие губы, ладонь на грудной клетке, ритмичное давление, вдох, выдох, вдох.

— Не знаю, может, привиделось. Может, бред был. Но голос запомнила — твой он.

Бран отвернулся к стене. Плечи дрогнули, и он быстро провёл ладонью по лицу, будто смахивал пот.

— Антидот принесу завтра утром, — сказал я, вставая. — Три дозы суррогата, последние. После них пауза — тело дальше само доработает.

Бран не спросил «а если не доработает». Научился.

Я вышел на крыльцо и остановился. Воздух прохладный, с привкусом влаги, которая собиралась на нижних ветвях и падала крупными каплями, когда дул ветер. Кристаллы над деревней переходили в ночной режим, свечение мягчало, золото густело до оранжевого, потом до медного. Тени удлинялись, сливаясь с тенями деревьев, и деревня погружалась в ту особую полутьму, которая здесь заменяла ночь.

Золотой спектр. Тёплый, уютный, бесполезный — не тот, что нужен Тысячелистнику.

Прошёл мимо дома Кирены. Из-за стены доносилось ритмичное постукивание — она работала, несмотря на вечер. Рука заживала, отёк спал, но я видел, как она перехватывает инструмент левой, когда правая устаёт. Привычка, которая останется с ней ещё долго.

У калитки дома Наро меня ждал Горт — сидел на корточках, ковырял палочкой землю у порога.

— Грядку полил? — спросил я.

— Ага. Утром ещё, как велели. Вечером тоже сходил. Шестой позеленел, я ж говорил.

— Говорил. Молодец.

— Лекарь, — он встал, отряхнул колени. — Варган велел передать: завтра выходим засветло. Он с арбалетом пойдёт, Тарек с копьём. Двое на маршруте — один впереди, один сзади. Середина — мы.

Двое. Варган не шутил насчёт охраны. Следы Трёхпалой на восточной тропе, видимо, произвели на него более сильное впечатление, чем я думал. Или охотничий инстинкт подсказывал то, чего я пока не понимал: хищник, который расширяет территорию, рано или поздно натыкается на людей. И тогда он либо уходит, либо нападает. Уходить Трёхпалая не собиралась.

— Горт, скажи мне кое-что. На Белых Камнях, у расщелины, где вода стекает по скале, ты видел деревья поблизости?

Мальчик наморщил лоб.

— Дерево? Ну да, там одно стоит прямо у края — кривое такое, набок растёт. Половина коры ободрана, а вторая — мохнатая, в наростах каких-то.

— Наросты какого цвета?

— Да обычного — серые. Хотя… постойте-ка. Один был не серый. Ближе к корню, там, где ствол к скале прижимается — голубоватый какой-то. Я ещё подумал — плесень, что ли, но плесень так не блестит.

Голубоватый, блестящий, у ствола, прижатого к скале.

Кристалл, вросший в кору.

— Завтра покажешь мне это дерево. До всего остального.

Горт кивнул. Не спросил зачем — усвоил, что лекарь не просит зря.

— Иди домой, — я хлопнул его по плечу. — Выспись — завтра длинный день.

Он ушёл. Шаги по утоптанной земле, скрип калитки, тишина.

Я вошёл в дом и закрыл дверь. Сел за стол перед черепком с записями.

Тепло за грудиной угасало. Через час-два пульс начнёт сбиваться — вернутся микропаузы, рывки, ощущение мотора, который чихает на каждом третьем такте. Утром сварю вторую дозу из оставшихся фрагментов — ещё десять-двенадцать часов передышки. А потом либо кристалл в коре решит проблему, либо я снова побреду к Камням на своих двоих, с охраной или без.

Достал палочку. Приписал к утренней записи:

«Горт видел голубой нарост на дереве у расщелины — скорее всего, кристалл в коре. Завтра — первый приоритет.»

Ниже, после паузы:

«Алли. Правая стопа. Фасцикуляция большого пальца при стимуляции малоберцового нерва. Единичная. Не озвучивать до подтверждения.»

Положил палочку и посмотрел на стопку пластин в углу, на горшок, в котором утром варился настой, на мокрую тряпку с остатками побега.

Четырнадцать дней. Может, двадцать один. Столько, по записям Наро, длился курс сердечного настоя. Столько мне нужно продержаться на свежем сырье, чтобы дать сердцу шанс окрепнуть. Два фрагмента побега — одна доза. Куст на Камнях — два оставшихся побега, которые нельзя обрезать, иначе растение погибнет.

Тупик.

Глава 13

Горшок прогрелся за семь минут.

Я держал палец над водой, считая до трёх. На счёт «два» кожу начинало покалывать — значит, температура правильная. Вчера передержал, и первая порция вышла темнее нужного. Сегодня снял раньше — едва поверхность задрожала, сдвинул горшок к краю углей.

Два оставшихся фрагмента побега лежали на тряпке, нарезанные тонкими полосками. Я опускал их по одному, с паузой в десять вдохов, как вчера, но добавил один шаг: перед каждым фрагментом бросал щепотку сухого Мха, давал ему раскрыться и только потом клал побег. Логика простая — стабилизатор первым, активное вещество вторым. Мох принимает на себя удар кипятка, смягчает экстракцию, не даёт побегу отдать всё разом и потерять структуру.

Маленькая корректировка, но цвет отвара изменился.

Не бурый, как вчера, а светлее — ближе к тому оттенку, который Наро описывал как «молодой мёд» — прозрачный, с золотистой глубиной. Я поднял горшок к свету, падающему из окна, и