Шестой. Я задержался на нём. Зеленоватый оттенок, который Горт заметил утром, не усилился, но и не исчез. Промежуточное состояние: ни жив, ни мёртв. Организм на развилке, выбирающий направление.

[АНАЛИЗ ПОЧВЫ: Витальность грунта 5.8 % (+0.1 %). Влажность 34 %. Температура субстрата 16°C. Статус Мха: Фрагменты № 1, № 5 укоренение (стадия 2). Фрагмент № 6 укоренение (стадия 1). Прогноз: при стабильных условиях первые ризоиды через 5–7 дней]

Пять-семь дней. Я смотрел на цифры и думал о том, что в прошлой жизни слышал похожее от преподавателя фармакологии на третьем курсе. «Организм не микроволновка. Нельзя ускорить биохимию, можно только не мешать ей.». Старик Савельев, с его вечной привычкой тыкать указкой в доску, как будто оттуда можно было выбить знания, умер за два года до моего перевода.

Не мешать ей — поливать, следить за тенью, поддерживать влажность и ждать.

Я отставил кувшин и опустился на корточки. Посмотрел на грядку. Девять серых фрагментов, три условно живых. Двадцать пять процентов выживаемости при пересадке дикого Мха в искусственный грунт. В агрономии, которой я не учился, это, вероятно, нормально. Или катастрофа — не знаю.

Зато знал другое.

Положил обе ладони на грунт. Не для полива, не для проверки, не для какой-то конкретной цели — просто положил, пальцы погрузились в тёплую, влажную землю до вторых фаланг. Компост мягкий, рыхлый, с характерным запахом перегноя, густым и плодородным.

Покалывание пришло через десять секунд — слабое, как будто прикоснулся к шерстяному свитеру в сухую погоду — статический разряд, точечный, отчётливый. Центр левой ладони, потом правой, с задержкой в пару ударов сердца.

Тепло поднялось к запястьям, где я считаю пульс, где кожа тоньше всего и сосуды ближе к поверхности.

Третий раз за четыре дня. Тот же результат, тот же паттерн. Не воображение, не плацебо, не самовнушение.

Контакт с живой почвой активировал что-то в каналах.

Я сидел неподвижно, прислушиваясь к ощущениям. В хирургии перед сложной операцией была привычка: размять пальцы, покрутить кисти, «настроить» руки на точность. Ритуал, за которым стояла физиология — разогрев суставов, улучшение кровотока, снятие мышечного тремора. Здесь работал тот же принцип, только глубже мышечного уровня.

Субстанция Мха, которую я пил каждое утро, медленно пробивала путь по сосудам. Физическая работа, ходьба, копание, перенос корзин, проталкивали её дальше, как давление поршня проталкивает жидкость по шприцу. А контакт с землёй замыкал контур. Заземление. Точка, где внутренняя субстанция резонировала с внешней витальностью грунта и получала отклик.

Покалывание держалось ровно, не усиливаясь. Стена, через которую тело пока не могло пробиться, но и не ослабевало — стабильный сигнал, который я фиксировал, запоминал, откладывал в ту часть памяти, где хранились данные для длинных выводов.

Пять минут. Десять. Свет за спиной сместился ещё на ладонь, и тень от стены накрыла грядку целиком.

Я убрал руки. Стряхнул землю. Тёмные комочки осыпались с пальцев, оставив грязные полосы в складках кожи. Покалывание ушло сразу, как будто выдернули штекер из розетки.

Завтра повторю. И послезавтра. И каждый день, пока контур не укрепится до такой степени, что будет работать без подпорки.

Сейчас у меня другие дела.

Дом Брана стоял на краю среднего круга, у самой стены мастерской Кирены — приземистый, тёмный, с крышей, просевшей на одну сторону. Из щели под дверью тянуло дымом и чем-то мясным — Горт, видимо, принёс матери еду раньше, чем я успел зайти.

Постучал костяшками по косяку. Привычка из прошлой жизни: в больнице стучать перед входом в палату было правилом, которое соблюдали не все, но которое я вбил в свою команду намертво.

Бран открыл и посторонился, пропуская. Внутри тесно, но чище, чем неделю назад. Пол подметён, миски сложены стопкой, ловушки и верёвки убраны в угол. Даже тряпка, которой Бран завешивал окно, была постирана — сквозь неё пробивался свет, мягкий и тёплый.

Алли сидела, опираясь спиной на стену. Подушка из свёрнутой шкуры за поясницей, одеяло на ногах, в левой руке миска с кашей. Ела сама. Ложка двигалась ровно, без промахов, без проливания.

Меньше недели назад эта женщина лежала без сознания с ядом в крови и остановками дыхания.

— Вечер добрый, — сказал я и сел на чурбак у кровати.

Алли кивнула. Доскребла остатки каши, протянула миску Брану, и тот забрал без слов — движение отработанное, из тех, что появляются у людей, живущих бок о бок достаточно долго, чтобы не нуждаться в разговоре.

— Ну, давай поглядим.

Левая рука. Я протянул ей два пальца, указательный и средний. Она сжала — хват уверенный, сильный. Процентов семьдесят от нормы, если прикидывать по земным меркам. Для женщины после нейротоксического поражения — результат, за который в любой неврологической клинике поставили бы галочку «значительное улучшение».

— Больно?

— Не-а. Тянет малость в локте, когда тяжёлое держу.

— Тяжёлое пока не держи. Ложку можно, а кувшин пока рановато.

Правая рука. Я взял её за кисть. Попросил пошевелить пальцами. Большой, указательный, средний вполне себе. Безымянный с задержкой примерно в полсекунды. У мезинца задержка заметнее, амплитуда меньше.

— Чувствуешь вот тут? — я легко надавил на подушечку мизинца.

— Ага. Будто через тряпку щупаю. Не как раньше.

Парестезия. Нерв работает, но проводимость снижена. Прогресс за двое суток: безымянный палец ускорился, мизинец начал двигаться осознанно, а не только рефлекторно. Медленная, упорная реиннервация. Аксоны прорастали заново, миллиметр за миллиметром.

— Ноги, — сказал я.

Алли поморщилась не от боли, а от ожидания. Она уже знала процедуру: одеяло откинуть, ноги вытянуть, лежать ровно, смотреть в потолок.

Бран отошёл к столу. Сел, положил руки на колени. Делал вид, что занят ловушкой, но взгляд то и дело возвращался к кровати. Он всегда так — смотрел и не вмешивался, как человек, который доверил свою семью чужим рукам и теперь мог только ждать.

Игла та же, что и вчера — костяная, тонкая, острая. Прокалённая над углями перед каждым использованием.

Левая стопа. Глубокий укол в подошву, у основания пальцев. Пальцы поджались резко, отчётливо. Рефлекс стабильный, воспроизводимый, без изменений по сравнению с предыдущим осмотром. Нерв восстановился, мышцы слушаются. Через неделю-две Алли сможет ставить левую ногу на пол.

— Правую давай, — сказала она тихо.

Правая. Укол в подошву, в ту же точку, что и слева. Глубоко, до мышечного слоя.

Ничего.

Ещё раз. Чуть левее, ближе к своду стопы.

Ничего.

Я убрал иглу от подошвы и подумал секунду. Перевернул стопу и нащупал пространство между первым и вторым пальцами на тыльной стороне. Территория поверхностного малоберцового нерва — другая ветка, другой путь проводимости.

Укол.

Большой палец дёрнулся.