Ведь вот она — опора для государства, для империи. Отпусти такого из армии лет так в сорок — так он ещё успеет и землю обработать, и семью завести, и детишек родить. Да и будет тогда до скончания своих лет благодарить того, кто дал ему всё это.

Как будто бы сейчас на Руси ощущается острый земельный кризис. Землицы пока хватает, а дальше ста километров от рек и вовсе никто не селится. Уверен, что и в причерноморских степях хватает земли, и на Донбассе, и в Поволжье её пока вдоволь. Не говорю уже про Дальний Восток. Можно же отставников и туда отправлять. Любых хунхузов такие сдержат, если наделить казацкими вольностями.

Ну да ладно. Не с моим нынешним положением в обществе думать об этом. Надеюсь, что здесь уместна приставка «пока».

Часов у меня не было, и это, безусловно, неудобно. Но, по ощущениям, сейчас было не позднее, чем десять вечера. Подъём на утреннюю молитву в лицее в семь утра.

Так что я подумал, что у меня достаточно молодой организм, чтобы выспаться и за пять-шесть часов. Время тратить зазря и впустую прожигать часы — это расточительство. Тем более, что у меня на столе стояла чернильница, в глиняной кружке одиноко располагалось заточенное гусиное перо, тут же была и небольшая деревянная ёмкость для песка да с десяток листов бумаги.

Что же первое написать? А тут смотря какую цель перед собой ставить. Наиболее дешёвый, как по мне, способ, чтобы проломить стену и ворваться хотя бы в местное общество, — это стихи.

Уверен, что, если бы я сейчас написал что-то вроде: «Я вас любил, любовь ещё, быть может…» или «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» — это произвело бы фурор на ярославское общество. Правда, с тем, чтобы явить этому миру поэму «Бородино», я несколько погорячился. Это можно будет сделать года так через три.

А что до любовной лирики Пушкина… А вот это опасно. Да, понимаю, что Александру Сергеевичу сейчас то ли одиннадцать, то ли двенадцать лет, но мало ли, какие мысли у этого человека уже рождаются. Всё же наш русский гений. И, может быть, уже у этого активного подростка в голове созрели некоторые строки его произведений.

Так что явных современников, таких как Жуковский, Державин, Пушкин, опасно трогать и выдавать их стихи за свои. Ведь еще время должно пройти, чтобы меня услышали. А тут… Или… «Боже царя храни» можно же…

Но я обязательно подумаю над этим, составлю стратегию, как продвигаться на поприще литератора. Ведь и кроме Пушкина, даже и Лермонтова, есть немало писателей и поэтов, которые ещё не родились, стихи которых отпечатались у меня в памяти.

Не воровство ли это? Может, лучше сочинит что-то своё?.

Но нет я уверен, что в России один поэт рождает другого. Успех одного человека делает его примером для иных, и другие стремятся повторить. Был Пушкин — и ещё во время жизни у него появилось огромное множество подражателей. И Россия получила Лермонтова.

Так что выходит наоборот: если я буду использовать великие произведения из будущего, то смогу обогатить русскую культуру многими произведениями. По их следам те же люди напишут иное, может, и ещё более гениальное, чем им на моей памяти довелось.

А еще более вероятным может быть то, что история изменится. Сейчас я не так чтобы и много могу сделать, чтобы изменять развитие России. Но… ведь бывает и такое, что отпечатавшаяся фраза, сказанная в юности, может стать девизом человека по жизни. И этих фраз, как учитель, я скажу немало. И кто его знает? Может старые, известные мне, гении не все себя проявят, но уж тогда обязательно появятся новые.

— Так, — проговаривал я, стараясь выводить чёткие линии, но получалось крайне плохо. — Пометим себе… гражданско-патриотическая поэзия.

Я строил чёткий план собственного развития. В конце концов, почему бы не стать всем тем, кем являлся при жизни Михаил Васильевич Ломоносов? И стихи писать, и наукой заниматься.

Или я начинаю вести себя как самовлюблённый павлин, которому хочется выделиться из серой массы русских митрофанушек? Ну, тех, кого учили чему-нибудь и как-нибудь. Хотя… нет, уж точно — нет! Дьячков был образован системно, я теперь это понимаю.

А еще каждому человеку свойственно, если он только с нормальной психикой, желать себе добра и быть в центре внимания. Но я руководствовался ещё и другим: а почему мне не забрать у других учёных, например, у тех же самых англичан, пальму первенства в некоторых изобретениях и открытиях? Взять тот же электрический телеграф, телефон, паровоз, электричество… Да тут просто поле непаханое.

Мне, например, еще когда сам в школе учился, всегда было приятно смотреть на таблицу Менделеева, или читать, что радио изобрел не какой-нибудь Маркони, а наш, русский ученый Попов.

— А вот это какое-то ребячество, — сказал я вслух, улыбнувшись своим мыслям.

Просто представил себе учебник физики будущего, и как его листает какой-нибудь американец или британец.

— Мистер титчер, — спросит у учителя любознательный ученик, — а почему в учебнике напротив важнейших физических открытий только русские имена?

— Да потому что, Джон, они варвары и лапотники, неучи и отсталый народ, погрязший в своем невежестве, — ответит учитель.

И посмотрит ученик на своего наставника недоверчивыми глазами, так как прекрасно будет понимать, что варвары не могут создать практически целиком учебник по физике, совершив все самые важные открытия, что были сделаны в XIX веке.

Улыбнулся своим мыслям, даже чуть было не рассмеялся в голос. Представил недоуменные выражения лиц учителей из Англии или Франции. И так захотелось быстрее написать все учебники, аж кляксу большую поставил на листе бумаги.

— Тук-тук! — негромко, словно бы стеснительно, постучали в дверь.

Я напрягся: теперь стоит ожидать всего чего угодно. Тихо подошёл к двери, прислушался, нет ли разговора или топота множества людей. Но нет: через далеко не самую прочную дверь слышалось только тяжёлое дыхание коменданта.

Открыл дверь. Поймал на себе злобный взгляд Кривошеева, но тут же перехватил пять серебряных рублей — пять таких увесистых, что и ладонь оттягивали, кругляшей. Комендант решил не откладывая сделать то, о чем я так «дружественно» и «любезно» его только что попросил.

— Ходят слухи, что Шнайдер ходил к директору и жаловался на вас, что вы вызвали его на дуэль. Теперь он собирается пойти к градоначальнику или в полицейскую управу. Дуэли-то запрещены, — было видно, что комендант. вроде бы, по моей же просьбе сообщал мне эту новость, но при этом и злорадствовал. —