Остановился, поудобнее перехватил палку и нож. Приготовился к тому, что сейчас мне придётся показать все свои боевые навыки. Тут же дал себе зарок: пора начать тренировки. Конституция тела неплохая, но явно не боевая. А если мне приходится драться за свою жизнь, то уж лучше делать это с подготовленным телом. Хорошо, что я не поддался на реакции тела, диктуемые реципиентом, и не пытался избежать конфликта через бегство. Возненавидел бы себя.

Однако, как я ни присматривался, за деревьями тени больше не увидел. Наверное, мне просто показалось. Перенапряжение? Раньше такого не было и в зрелом возрасте, так отчего бы теперь. Или там все же был кто-то?

Я встряхнул головой и пошел в сторону гимназии.

— Господин Дьячков? — увидев меня, комендант растерялся.

Я смотрел на него прямо, и под моим взглядом он побледнел, а потом покраснел, и глаза у него забегали.

— Да, это я. И господин Самойлов сказал мне, что это вы, Илья Платонович, меня сдали. А ещё он сказал, что давно кутью не ел на чьих-либо похоронах. И раз уж с моими не удалось, то не против на ваших отведать, — сказал я, состроив максимально злое и решительное выражение лица. — Встречу с лукавым устроить?

Сказав это, я машинально перекрестился. И… это не вызвало у меня никакого отторжения. А ведь я не верующий! Не атеист, но в церковь заглядывал только как турист: посмотреть на архитектуру, оценить эстетику алтарей. Такой был околонаучный интерес. Или что-то еще меня влекло? Но я сам не признавался себе.

А сейчас… Здесь в каждом классе есть икона. И так и хочется мне перекреститься на нее. Сопротивлялся этим позывам. А зачем?

— Так что ж? Устроить?

Кривошеев сделал два шага назад и, если бы не упёрся в деревянные перила возле крыльца, то, возможно, и упал бы.

— Слушай сюда, Илья Платоныч. Ты что же, думаешь, что всё то, что ты делаешь, тебе с рук сойдёт? — говорил я, наседая на коменданта, чтобы мой шёпот особо далеко не распространялся.

Этот вор и мелкий бандит теперь дерганым движением сглотнул слюну и посмотрел на меня молящими глазами. Или в моём взгляде есть что-то такое, что явно говорит о решительности и о том, что я готов исполнить обещанное, или же в этом времени столь редко бросают по ветру слова, что привыкли верить даже самой нелепой угрозе.

Я, конечно же, не собирался убивать коменданта. Незачем проливать кровь, когда можно и более красиво всё решить. Если у волка волчья смерть, и это хотя бы благородно звучит, то у крысы подобной быть не может.

— С этого часа ты говоришь и делаешь то, что я скажу. Сейчас же ты приносишь мне пять рублей…

— У меня нет таких денег.

— Да ну, верно ли? А так? — раз, и мой удар в печень пришёлся в самую пору.

Я почувствовал, что он так и будет вилять передом мной, скользкий, что угорь, что надо показать: не только выражением лица и решительным голосом я страшен, а и ударить могу. А надо — и того жестче поступлю.

Впрочем, это не пригодится. Я вернулся со встречи с самим Самойловым, я ставил свои условия бандитам, что сидели в засаде на складе. И вот он я… Живехонек и перед комендантом.

Глаза человека напротив были наполнены страхом. А кто его знает, меня, психованного, может быть, я даже и решу убить этого человека? Ведь он меня здорово обидел. Да и к смерти в этом времени относятся несколько иначе. Даже благородные могут быть убийцами, если считать таковыми тех, кто застрелил своего оппонента на дуэли.

— Так что ж, найдутся пять рублей, верно? И мне нужны все сведения о всех преподавателях. Всё, что ты, скользкая пиявка, знаешь: у кого с кем адюльтеры в городе, кто какие странности имеет, кто про кого говорит. Я всё это должен знать, — сказал я, отпуская ворот сюртука.

Даже как будто бы заботливо расправил на Кривошееве воротник.

— Я не слышу от вас нужных слов, — сказал я, улыбаясь.

— Всё сделаю, господин Дьячков, — голосом человека, осуждённого на казнь, сказал тот.

Я оставил его и пошёл в свою комнату. Уверен, что в ближайшее время Илья Платонович сам побежит к своему работодателю. И нет, я не имею в виду господина директора, комендант будет жаловаться Самойлову.

Вот только, немного поняв, что это за человек, который сейчас у меня во врагах, кто есть такой Самойлов, думаю, что он и пальцем не пошевелит для того, чтобы вступаться за коменданта.

Тем более, что попросил-то я у этого смотрителя за хозяйством гимназии не так чтобы и много. Да, пять рублей — это нынче немалые деньги. Но стоит посмотреть даже на тот сюртук, в который был одет Кривошеев, чтобы понять: водятся у него деньги. И явно не с жалованья.

Ну а то, что я попросил его, ну, пусть не попросил, а потребовал, — рассказать о людях, работающих в гимназии… Разве же сложно? Это и вовсе можно считать дружеской просьбой.

Я, наконец, прошел внутрь и зашагал к себе. В пансионе было относительно тихо. Лишь только немолодой надзиратель ходил между комнатами и прислушивался, не галдят ли ученики, когда должны они спать.

Конечно, ребята галдели. Можно сказать, что даже откровенно издевались над пожилым человеком, явно служившим в русской армии и бывшим, возможно, даже участником великих событий, сражений ещё с самим Суворовым.

Тот хмурил брови и не знал, в какую дверь первой постучать, дабы угомонить наглецов. Я подошёл к нему.

— А ты найди возможность да расскажи ребятам, как воевал. Какими героями были и остаются русские солдаты. Они проникнутся, поймут, какой надзирает за ними человек — один из тех, на ком держалась и будет держаться слава русского оружия, — дал я ему совет.

— Благодарствую, ваше благородие. Так кто ж будет слушать-то. Да и как можно? Там жа недоросли, да все благородия… — сказал бывший солдат, у которого, как я только сейчас заметил, на правой руке было всего лишь два пальца.

Понятно, почему он не закончил свои дни в армии, а был списан. Так-то служат солдаты до самой смерти. И это для меня, человека из будущего, который ещё видел и другие подноготные воинской службы, было неправильным.

— А ты скажи всем, кто спросит, что на то была моя воля, как дополнительное занятие с рассказом о славных подвигах русского оружия. Так что это не ты вздумал, а