как спала на этом диване семь недель подряд, пока отец доживал свои последние дни. Сил подниматься по лестнице у старика не было, и его перенесли в гостиную, чтобы он мог смотреть из окна на Бёрлингтон-сквер и наблюдать, как ветер кружил рыжие листья, пока деревья не оголились. Когда его сознание изредка прояснялось, он звал старшую дочь, крепко сжимал ее руку и, принимая зимнюю пору собственной жизни, повторял: «Я люблю тебя, моя дорогая девочка…» Агнес утешалась тем, что отец хотя бы ее узнавал.

Решительно отказавшись от предложения Дафны, Агнес сидела на старом диване, поглаживая большим пальцем бугорки на ткани и обводя края декоративных пуговиц.

«Здесь я оплакивала потерю мамы, отца и своего любимого, – думала она. – Сюда падали мои слезы. Они впитались в конский волос и обивку, стали частью дивана, и я сроднилась с ним. Я не могу расстаться со своим прошлым».

26

Закутавшись в меховое манто с прямоугольным воротником и надев лайковые перчатки, Клара бежала вниз по лестнице, направляясь на встречу с миссис Бейсвотер. Хозяйка ночного клуба не скупилась на советы и даже предложила познакомить девушку с одним человеком из Берлина, который поможет ей подыскать подходящее помещение. На площадке второго этажа Клара едва не столкнулась со взволнованной Джемаймой, которая поднималась наверх.

– Агнес сказала мне сегодня утром, что ты уезжаешь за границу.

Это был не вопрос, поэтому Клара не ответила, однако ее молчание послужило красноречивым подтверждением того, что так оно и есть.

«Боже милостивый! – подумала Клара. – Тетушка недолго хранила новость в секрете».

– Я… хотела… Есть вещи, которые я не… – сбивчиво заговорила Джемайма, что было совсем не похоже на ее обычную манеру изъясняться прямо и по существу. Наконец соседка взяла себя в руки, и ее взгляд снова стал грозным. – Ты что, даже не собиралась попрощаться?

– Я уезжаю не сегодня, дорогая. У меня, конечно, туго с деньгами, но не до такой степени, чтобы осталось одно только манто. – Клара развела руки в стороны. – Видишь? Я без чемоданов. И даже паковать вещи еще не начинала. Разве могу я уехать, не поговорив с Матильдой? Я очень привязалась к твоей милой дочери.

– А ко мне?

Клара не знала, что именно Джемайма хотела услышать в ответ. И просто сказала:

– Ты знаешь, что я к тебе чувствую.

Миссис Смит была одной из причин, по которой Клара надумала уехать в Берлин, но признаваться в этом она не хотела. Ей было трудно находиться рядом с той, кого она не могла получить, – цитрусовый аромат сводил бедную девушку с ума. Вероятно, когда слухи, распущенные Джеком, утихнут, она сможет наведываться в дом на Бёрлингтон-сквер, на пару часов вновь превращаясь в беспечную Клару – такое ей вполне по силам. Станет осыпать всех подарками, напоминая, какая она чудесная, а затем вернется в Берлин, к новой жизни. Она решила, что будет регулярно писать Матильде: девочка явно придет в восторг, когда у нее появится подруга по переписке, да еще в Германии!

– Так или иначе, я скоро уеду. Буду писать и, конечно же, навещать тетю Агнес. Джек ведет себя просто ужасно, распускает сплетни, и я не хочу, чтобы мама переживала. Однако причина не только в этом. Признаться, я намерена сделать себе в Берлине имя, заработать денег и жить настолько честно, насколько смогу.

– Ты же не собираешься открыто признаться в своих… наклонностях? – побледнела Джемайма. – Люди бывают жестокими. Веди себя осторожно.

– Не вижу смысла притворяться, – заявила Клара. – Пожалуй, это даже к лучшему, что правда открылась. Люди вроде меня воспринимают свою измененную природу как трагедию, нас жалеют, отправляют к врачам и изучают, как музейные диковинки. Разумеется, я не собираюсь давать объявление в «Таймс», но этот глупый мальчишка вынудил меня отказаться от лжи.

Месть Джека за ее мнимый проступок по-прежнему задевала. Клара прежде и не подозревала, что он такой мелочный.

– В последние недели я стала сильнее и не хочу быть одной из тысяч тех, кто живет в постоянном страхе, что их постигнет наказание… и все лишь потому, что моя любовь выходит за рамки того, что считается приемлемым. Мой дорогой друг Невилл, будучи мужчиной, ежедневно рискует угодить в тюрьму. Хорошо еще, что мне как женщине подобное не грозит. Надеюсь, что в Берлине я встречу больше понимания.

В глазах Джемаймы вспыхнуло чувство, которое Клара не смогла распознать. Удивление? Паника? Но подруга быстро взяла себя в руки, провела языком по бледным губам, встретилась с собеседницей взглядом и более глаз уже не отводила.

– В прошлом веке к любви между женщинами относились гораздо терпимее. Может, когда-нибудь снова к этому вернутся? – сказала она. – Общество ведь в конце концов приняло дам из Лланголлена[15], когда выяснилось, что они не представляют угрозы.

– Вот видишь, дорогая. Значит, и у меня тоже есть надежда, – ответила Клара. А про себя подумала: «Благослови тебя Бог за попытку понять то, чего ты сама никогда не испытывала и не стремилась испытать».

– Ты ведь понимаешь, что власть имущие осуждают подобное поведение, потому что опасаются…

Подруга выпрямилась, в глазах ее снова вспыхнул огонек, и Клара узнала прежнюю Джемайму, которая никогда не упускала возможность высказать свое мнение. Родись она двадцатью годами раньше, ее легко можно было бы представить прикованной к ограде на Даунинг-стрит в числе суфражисток, требовавших предоставить женщинам избирательное право. Клара чувствовала, что сейчас молодая мать произнесет целую речь, и не ошиблась.

– Мужчины – а ведь вся власть принадлежит только им – боятся, что мы обретем экономическую независимость. Их коробит от мысли, что мы перестанем в них нуждаться. Они думают, что если мы будем работать и станем самостоятельными в финансовом отношении, то разрушим общественный порядок. А уж представить, что некоторым женщинам они не нужны даже физически, для них совершенно невыносимо.

Клара вдруг поняла: Джемайма действительно осознала, с чем ей приходится сталкиваться, хотя подруге и понадобилось время, чтобы преодолеть брезгливость. Господи, как же она любила эту неистовую женщину. Какой мощный союз они могли бы создать – в другой жизни. Сколько всего могли бы изменить.

«Надо же, – с восхищением подумала Клара о Джемайме, – с виду такая миниатюрная, но при этом необычайно сильная духом».

– Я понимаю, почему ты выбрала Германию, – продолжила между тем миссис Смит, нервно потирая руки и не позволяя соседке уйти. – Немцы проиграли войну, но куда больше нас, победителей, оценили значимость женщин. В Веймарской конституции прямо сказано, что все граждане республики равны перед законом, а женщины имеют такие же избирательные права, как и мужчины.

Клара снова устыдилась своего