и сама не знала, какого эффекта хотела добиться, просто выплеснулась обида. А Звягинцев поперхнулся. И посмотрел растерянно.

— М-да… Вот так и беспокойся за юных барышень, — усмехнулся криво. — Ладно, идемте. Покажу вам, что делать. Ох, вы же, наверное, хотите десерт…

Марина равнодушно мотнула головой.

— Тогда попрошу, чтобы его доставили вам в каюту, — Андрей поднялся.

И Клюева, уже ругая себя за срыв, тоже встала. Хотелось по-детски извиняться и просить прощения за слова дерзкие, сгладить свою язвительность. Но это лишь утвердило бы любимого начальника в том, что она еще маленькая. Нет уж, хоть работой своей должна показать, что не ребенок.

Но все же не выдержала, позже уже, когда объяснил ей, как отпечатки сравнивать.

— Андрей Ильич, — позвала, когда он уже к двери шагнул. — Простите за резкость.

Звягинцев остановился, посмотрел на нее как-то странно.

— Да это я извиняться должен, похоже, — пожал плечами. — Чем-то я вас обидел.

— Нет, просто… — как в омут головой кинулась, посмотрела ему в глаза. — Мне неприятно, когда вы все время напоминаете, что я по сравнению с вами годами не вышла. Начинает казаться, что я не работу выполняю, которая мне нравится, кстати, а в куклы играю. И вы уже устали мне развлечения придумывать, чтобы отвязаться. Вы лучше прямо скажите, если не нужна буду, или для какого дела ума мне не хватит. Я пойму.

Звягинцев провел ладонью по лицу, посмотрел на Марину, усмехнулся, головой покачал.

— Да я уж и представить себе ничего такого не могу, Марина Викторовна, на что бы у вас ума не хватило. Простите, если обидел, — кивнул и вышел.

Клюева на кровать опустилась, лицо ладонями закрыла. Ну зачем вот она все это ему наговорила? И за столом, и теперь… Разве ж мало он ей доверяет? Все время какие-то поручения дает. Фотографии вот учить взялся. Только не скажешь же, что не хочет быть для него ребенком, хочет, чтобы иначе на нее посмотрел. Не говорят о таких вещах. Вот как у других девушек получается и вздохнуть томно, когда надо, и глазками стрельнуть? А то и в обморок на руки кавалеру упасть. Зачем, правда, непонятно. Зато понятно, что девушка не против ухаживаний. А ей что делать? Все эти экивоки при знакомстве хороши, а у Андрея к ней уже отношение сложилось — ученица, ребенок. Не поправить. Да ему оно и не нужно, поправлять что-то. У него другая есть. И помолвка их липовая сегодня вечером закончится…

Стук в дверь заставил вздрогнуть. Марина отозвалась, разрешила войти, не понимая, кого могло принести. Но это оказался всего лишь стюард. С десертом. Огромный такой детина, в руках которого небольшой поднос с креманкой, красиво украшенной ломтиками клубники и еще чем-то солнечным, ярким, казался игрушечным. На миг мужчина растерялся, увидев на столе странную конструкцию из стекла, лампы и каких-то подпорок, но быстро сориентировался и пристроил маленький поднос этот, больше на десертную тарелку похожий, на узкой полочке рядом с зеркалом. Шатко пристроил, но Клюева все равно ему улыбнулась и поблагодарила.

Стюард поклонился и исчез за дверью, а Марина кинулась спасать десерт — ведь чуть качнет, и прощай эдакая красота. И только теперь заметила, что рядом с креманкой притулился маленький, буквально в несколько стебельков букетик лесных фиалок. Откуда они здесь взялись? И на подносе, и вообще на «Обручальнике». На корабле-то ладно, горшков с цветами здесь немеряно, почти как у Елизаветы Львовны в квартире, может, где и фиалки специально растят. Но раньше она не видела, чтобы гостям вместе с блюдами цветы преподносили. Неужели… Да нет! Быть не может! Комплимент от повара, так, кажется, это называется? Или это про другое? В правилах высокой кухни Клюева была не сильна, разве что из книг кое-что почерпнула. Но что, если…

Тряхнув головой, Марина заставила себя прогнать бесплодные эти мысли и заняться делом. Даже Мигелито в письме решила пока ни о чем не рассказывать, пусть сначала утрясется все, лишний раз в голове уложится. Встала, умылась, чтобы освежиться после жаркой палубы, поставила фиалки в стаканчик, что на умывальнике был, рот ополаскивать — другого ничего не нашлось. Смакуя каждую ложечку, съела ванильное суфле с клубникой и карамелью. Ох и вкусно же! И невольно благодарность к Звягинцеву почувствовала. И фиалки еще…

Нет, не позволила она себе и дальше об этом думать. Пустое. Несбыточное. Фантазии одни. А у нее дело есть. С тем и села за работу — кропотливую, требующую сосредоточения, против воли выгоняющую из головы все лишние мысли.

Сколько прошло времени, когда пасьянс из папиллярных линий наконец сошелся, она и не ощутила. Смотрела и поверить не могла: отпечатки были одинаковыми. Совершенно определенно. Нет, понимала, что ради этого и старалась, но вот так, своими глазами увидеть… Радостное возбуждение едва не заставило подпрыгнуть, но Марина взяла себя в руки и еще раз сверила бумагу с негативом. Подумала и просто наложила их один на другой, как Андрей советовал. Совпали. Полностью.

И кто же это тут у нас за номером тридцать восемь? Фекла Холуева… Горничная Цапкиной⁈ Марина плохо помнила эту деревенскую тетку, ну, не приглядывалась к ней. Но руки там и вправду были на лопаты схожи.

Первым порывом было сразу бежать к Андрею, сообщить о находке, но все же перепроверила себя еще раз. Ошибки не было. Собравшись с духом, Марина вышла из каюты. Перед глазами стояли фиалки, и не думать о них было очень сложно.

Глава 12

Какой же обед в ресторане без музыки? Даже если ресторан этот на борту прогулочного судна. А тем более если на борту. Едва обед начался и стюарды с белейшими полотенцами, перекинутыми через руки, стали принимать заказы, к роялю на укрытой полосатым тентом верхней палубе вышел тапер.

Был он странным чуть более, чем положено музыканту. Нет, у него были и фрак с длинными фалдами, и галстук-бабочка в тон, темно-синие с искрой, так что тапер переливался, проходя под солнцем, и даже слепил глаза. Словно это сияние было призвано что-то скрыть. Андрей присмотрелся: походка была слегка неровной. Все же прихрамывает? Или просто такая привычка? С уверенностью Звягинцев утверждать не взялся бы.

Диссонансом к слепящему костюму прилагался не менее слепящий цилиндр — ярко зеленый, шелковый. Он словно тоже