Молча слушал Микита, ни вздохом, ни кивком не прерывал, даже по воде ногами шлепать перестал, а как закончил Гришук душу изливать, вздохнул да тут же подмигнул ему ободряюще:

– А я-то гадал, отчего тебя Матушка-земля приласкала да защитой своей одарила! Оказалось, не простой ты парень, а зять ее, да самый долгожданный!

Гришуку после рассказа и говорить уж не хочется, пусто на душе, одиноко: тоску щемящую вроде выгнал, да нового светлого ничего не запустил, оттого и стоит она, как изба брошенная.

– Долгожданный али нет, а уж век ее благодарить буду, – ответил Гришук.

– Оно и правильно, – согласился Микита, – Матушка всегда заступится, никого напрасно в обиду не даст. Ну, теперь мою историю послушай, коли охота есть.

Тряхнул Гришук головой, мысли тоскливые разогнал.

– Рассказывай, раз условились.

Огляделся Микита по сторонам, подсел поближе к Гришуку.

– Не шибко-то моя история веселей твоей, ну да слушай. Лет двадцать тому назад пришел с соседнего села Демьян с молодой женой, мельницу поставил, мне, как водится у них, петуха черного притопил, и стали жить тихонько. Я первое время пугать его пытался да стращать – как без этого, чужой человек в мой дом хозяйничать пришел, надо его понять. Но Демьян не горячился: то животиной черной откупится, то первым зерном за все благодарит. Понравился он мне, думаю, пусть живет, мужик вроде хороший, и жена у него была кроткая да ласковая, хотя за ведьму в городе слыла. В общем, жили мы с ними душа в душу, а через несколько лет родилась у них Дуняша. Непросто рождалась-то: долго мать мучилась, а как разродилась, так девчонка-то уже синяя вся, не шевелится. Ну повитуха ее потормошила, видит – мертвый ребенок, взяла ее в реку бросила да и сказала, мол, первый ребенок водяному. А девчонка в воду студеную попала, завозилась, брыкаться принялась, мать как увидела, чуть за ней не кинулась, Демьян с повитухой еле удержали. А я девчонку подхватил да и вынес им на берег: нате, говорю, на кой ляд мне младенец, одна морока. С тех пор пошла у нас дружба крепкая. И Дуняша, как подросла, стала долго на берегу просиживать, любопытным была ребенком, я ей всякого и рассказывал, да старался больше про людей, почто ребенка попусту царством подводным искушать? А она у меня все про реки и озера выпытывала.

Улыбнулся Микита печально да на Гришука глянул глазами светлыми.

– Знаешь, гусляр, всем детям в окрестностях одинаковые сказки сказывают, только есть такие дети, кто из сказок этих берет не то, что прочие. Ну да мне ли тебе рассказывать: сам из бабкиных сказок одну-единственную и запомнил да в сердце носишь. Так вот и Дуняша такой была, не как все дети, покуда мать не померла от чахотки. А как совсем-то расцвела, стали за ней парни толпами ходить, а она на них не смотрит, все со мной на берегу сидит. Я ей говорю, иди, мол, по тебя пришли, а она только смеется да отфыркивается, не любы они ей. Ну да я ее сильно-то и не гнал: сперва просто привык, а потом понял, что трудно будет в глаза ей глядеть, как невестою станет. Ну да, думал, дороги у нас разные, разойтись должны. Стал реже на берегу появляться, делами срочными разговоры долгие обрывать – обиделась Дуняша смерть как! А тут купец молодой из соседнего города на ярмарку приехал. И все, пропала Дуня: на бережок не выходит, домой к ночи возвращается, про меня и вовсе не вспоминает. Я у Демьяна спрашивать, а тот говорит: с парнем гуляет, сватов, мол, ждем со дня на день.

Микита схватил палку и с досадой швырнул ее в воду.

– Знал я, что так до́лжно, да не думал, что так тяжело мне будет ее отпускать, точно по сердцу кто палкой сучковатой проскреб и саднит теперь, хоть топись, – усмехнулся он и швырнул в воду палку поменьше. – Решил я тогда, чтобы беды не наделать сгоряча, уйти на время к истоку речному, пока не выйдет Дуня замуж да не уедет прочь. Да поторопился: к исходу дня рыбы весть недобрую принесли, что Дуняша в реку бросилась. Сам не помню, как я назад плыл, смотрю, Демьян по пояс разделся да ныряет, на берегу народ толпится, причитает. Я Демьяна на берег выгнал – продрог он больно – да велел народ разгонять, а сам к колесу нырнул. А Дуняша-то бусами яхонтовыми за колесо зацепилась, сразу и не отцепишь. Достать-то я ее достал, только вижу, поздно уже, полдня в воде провела, тогда-то и предложил Демьяну, давай, мол, дочь твою в жены возьму, будет царицею речной, будет в гости к тебе приходить, когда захочет. Испугался тот сперва не по богу-то ее хоронить, а я говорю: тебе ли на бога уповать, когда мы с тобой как братья живем который год. Посмотрел Демьян на дочь мертвую и согласился. Долго я ее целовал да слова волшебные над ней шептал, но ничего, открыла глаза, улыбнулась мне радостно, на шею бросилась, говорит, забери меня, Микита, я тебя одного люблю.

Водяной взял новую палочку, разломал ее на мелкие кусочки и принялся по одному кидать в воду.

– Долго я себя винил, особенно когда Демьян по пьяни сам утопиться попытался, а теперь вот слова повитухины вспоминаю да и думаю: судьба, знать, у нее такая, с рождения водяному обещана. – Он кинул в реку последнюю палочку и поднял глаза на Гришука. – Ну да она вроде и не жалеет ни о чем. Только гусельки свои все вспоминала, да теперь вот есть у Дуняши гусельки, будет радоваться. А тебе спасибо, что не обидел ее. Я, признаться, после того, как ты меня обманул, сильно за нее боялся, приглядывал из-под воды. Да вижу, хороший ты парень, девку понапрасну не обидишь.

С другого берега послышался гусельный перезвон, Микита улыбнулся и поднялся.

– Пошла старика игрой своей порадовать. – Он повернулся к Гришуку и протянул ему руку. – Спасибо, гусляр, за все твои дела здесь, а особо за то, что меня выслушал, душу дал облегчить. Пусть дорога твоя будет гладкой да счастливой, а коли встретится где водная гладь, пройдешь по ней, как по земле, уж будь спокоен. Пора тебе в путь собираться, а нам с Дуняшей за дела приниматься: пока река полная, пустим новый рукав, чтоб было где тестя селить, коли снова проситься станет.

Распрощался Гришук с Микитой, пожелал им счастья с женой молодой и отправился