class="p1">– Сом этот, верно догадались, Миките служит. Знать, и зеркальце по его наущению унес. На кой черт оно ему понадобилось, не знаю, может, в карты кому из соседей проигрался, надобно у него самого спрашивать. Да только спит Микита еще, весна поздняя, – посмотрел Демьян на Гришука хитро, палец на него наставил и подмигнул вдруг задорно. – Ты, парень, не грусти! Коли уж саму Весняну ото сна заколдованного пробудил, то и до Микиты докричишься. Да только сейчас к нему соваться на беду: не любит Микита, когда его среди ночи беспокоят, злой спросонья. Оставайся у меня ночевать, а завтра чуть свет покажу тебе, где он обычно из воды выходит, там и сядешь с гуслями своими.

Голова поворчал да оставил Гришука у мельника ночевать, а сам домой отправился. Положил Демьян гостя на лавку у печки, сам накинул полушубок и ушел в амбар, а Гришуку строго-настрого запретил дом покидать.

Долго к гусляру сон не шел: все думал он да гадал, как ему с водяным разговор вести, как его упросить зеркальце Веснянино вернуть. Наконец стал его сон сманивать, он и слышит: поет кто-то тихонечко тонким голоском. Выглянул в окно, видит: сидит мельник на старой колоде, а на берегу, в полушубок его укутавшись, стоит девушка худенькая и напевает, а как забудет, примется мельника теребить, тот встрепенется, пробурчит что-то и снова задумчиво замирает, а девушка дальше петь принимается. И слышит Гришук песни все знакомые – заклички его, которыми он Весняну будил, да не совсем так поет: где слово спутает, где напев не туда уведет. Так и подмывает Гришука выйти с гуслями, напеть-наиграть, да Демьян не велел избы покидать, а хозяйские заветы нарушать негоже.

Попела русалка и давай снова мельника теребить, тот забубнил что-то, рассказывать, знать, принялся, а она рядом села и слушает. Да не спокойно слушает, а как дитя малое: то в ладоши захлопает и засмеется, то вскочит и примется по берегу вышагивать, заложив руки за спину, то в самых ногах у отца сядет, голову ему на колени положит и замрет, а тот ее гладит по волосам мокрым да все бормочет. Долго Гришук смотрел, как могучий Демьян ласкает и веселит дочку родную, что навеки царю речному отдана в жены. Было в этой ласке что-то горькое и отчаянное, будто при жизни недоласкал дочь старый мельник и теперь наверстать старается, да сам же и понимает, что поздно. А русалка молодая и рада, что отец ласков да приветлив с нею стал, так и льнет к нему, жмется щеками холодными к рукам грубым, в глаза его заглядывает да еще и пальцем грозит иногда, мол, нечего горевать, видишь, как хорошо мне теперь.

Вспомнил Гришук своего деда: и как силки тот его ставить учил, и как птиц по голосам различать, и как прощался с ним Наум, в путь-дорогу снаряжая. Прощался не на год – на век.

«Мы уж с Марфой-то как сумели вырастили тебя, а теперь своей дорогой пора тебе идти, куда сердце зовет. Сердце-то оно, вишь, спору не любит: иссушит али того хуже, в хмелю потопит, коли супротив него пойти попытаешься, – говорил дед Наум да слезу утирал. – Не повесничать да беспутствовать, а на благое дело отпускаю тебя спокойно. Ты мужик неглупый, нечванливый, зла за пазухой не держишь, женку свою вон как любишь, а значит, и удачей тебя бог не обделит. А старика прости, коли чем обидел, да не поминай дурным словом. Пусть у вас с Ясночкой ребятишек полная изба будет да достаток в дому».

Удивился тогда Гришук дедовым словам, а теперь, глядя на мельника с дочерью, понял, как тяжело деду Науму было его отпускать, ведь не мир посмотреть ехал, а с самим Морозом за жену спорить. И неспроста горевал Наум: кабы не Земля-матушка, так не видать бы Гришуку ни города белокаменного, ни терема светлого, ни мельника с его горькой судьбиною. Так в мыслях о старике своем да Матушке-земле Гришук сам не заметил, как задремал.

Рано разбудил его мельник, накормил досыта и повел к тому месту, где водяной из реки обычно выходит, а доро́гой спрашивает:

– Видел ночью дочку мою?

Гришук отпираться не стал, сознался, что видел и песни слышал, да чуть было подыгрывать не бросился. Мельник призадумался, снова ус крутить принялся.

– Были у Дуняши гусельки, с ярмарки ей привез как-то. Шибко любила она на бережку сидеть да наигрывать. А прошлой весной, как жених-то этот окаянный к ней ходить стал, так она их на бусы яхонтовые у кого-то выменяла, а теперь жалеет: на бусах-то, говорит, не больно поиграешь. Ну да, может, летом кто из купцов новые привезет, куплю, побалую.

Вспомнил Гришук, как ласкал запоздало мельник дочь единственную на речном берегу, защемило сердце.

– Зачем до лета ждать? Вот справим дело с водяным, я твоей Дуне гусельки и сделаю, невелика беда, лес бы хороший нашелся.

Мельник даже улыбнулся в бороду, да все невесело: тяжко ему с дочерью-русалкой, да теперь уж ничего не поделаешь.

– Ты свое дело справь, там уж видно будет, – отмахнулся Демьян. – А Микита вот здесь, под ивой, из воды обычно выбирается на солнышке погреться. Ты сядь вот на эту коряжку да и играй как вчера али что побойчее. Ну а как выйдет, так наперво от меня поклон передай, а потом уж разговоры разговаривай, не то на дно утащит и слова сказать не даст. А как закончишь, возвращайся – обедом накормлю.

Развернулся Демьян и не оглядываясь прочь пошел, а Гришук с коряги указанной снег смел и стал гусельки настраивать да на воду поглядывать.

Глава 25

Не сиди у реки поу́тру,

Не буди водяного песней,

Как ухватит тебя за руку,

Пропадешь под водой безвестно.

Лед на излучине вздулся ломаной сахарно-белой коркой, сердито затерся и загудел в заснеженных берегах, словно не решаясь тронуться с места.

«Играй не играй, а водяной через такой лед и не пропихнется, – вздохнул Гришук, откладывая гусли и подбирая толстую палку. – Тут сперва путь расчистить надо, а потом уж играть».

Он поднялся с места и принялся расталкивать палкой ледяные глыбы. Лед поддавался тяжело, точно боролся, не желая освобождать реку из зимнего плена: соскальзывал, норовя опрокинуть Гришука в студеную воду, всхрапывал сноровистой лошадью и наскакивал на соседние глыбы, когда его наконец удавалось сдвинуть. Но Гришук не сдавался: в каждом ледяном отблеске виделись ему холодные глаза Мороза, и он