дурак, вытащил ее оттуда, но назад уж не пустил – к себе забрал. Да не просто забрал, а женой своей сделал, царицей речной. И не держит особо-то в неволе: ходи где хошь. Вот она и к отцу вечерами осенними выходила, и по берегу гуляла, даже на праздники в город приходит, коли охота есть.

– И не страшно вам русалку привечать? – удивился Гришук.

Голова бороду почесал, плечами пожал.

– Оно, вишь как, может, и страшно было по первости, что русалка, да посмотрели, что дурного не делает, потанцует, повеселится с девками и к себе в омут уходит. Сперва-то, конечно, гонять пытались. Но водяной за нее шибко народ ругал, даже утопил вон трех парней самых бойких, что громче всех гнали. Ну и как-то попритих народ, а потом и вовсе привык: пускай себе танцует и поет, тоже баба ведь. Да и знают все Дуняшу, к ней сваты-то, почитай, каждую седмицу ходили, а она все одного ждала. Да, поди ж ты, не того дождалась…

– А что же мельник? – спросил Гришук. – Как же он-то дочь-русалку привечает?

Голова снова по сторонам глянул да еще ближе наклонился.

– Демьян сперва сильно горевал, следом хотел броситься: он-то один теперь остался, жена уж давно померла. Да сам водяной его на берег вытащил и говорит: «Ты чего это, тесть, в гости ко мне собрался? Я бы рад приветить, да ты потом не воротишься». Демьян ему, мол, по дочке тоскую, мочи нет, вот и решил утопиться, а водяной ладонями по воде хлопнет и как захохочет: «Где ж это видано, чтобы отец дочь замуж выдал да горевать стал? Али горько, что на свадьбе не отгулял? Ну, так это мы исправим!» Созвал русалок со всей округи, нарядил Дуняшу в жемчуга да шелка, вывел к отцу. До утра самого гуляли и пели, так что и нам невмоготу стало: сперва смотреть бросились, что на мельнице за шум, а потом и сами в пляс пошли. – Голова почесал затылок и вздохнул. – С той поры и считают все, что не с горя она утопилась, а будто просто замуж так отдали царю речному. Ну да Дуняша и не в обиде, кажись: одета она по-царски, веселая, радостная, прежде-то не очень смешлива была, а нынче смех ее у реки так и звенит. Только зимой тосковать стала: все, говорит, уснули, не с кем танцевать. Ну да у мельницы-то река не застывает, так она почти всю зиму у отца провела, на днях только обратно в реку ушла.

Дивится Гришук: чем дальше от дома родного отъезжает, тем больше чудес встречает, точно в сказку едет. У них-то на селе про русалок и водяных только байки сказывают, а тут – гляди ж ты – средь людей они ходят, будто так и надо. И Весна в тереме через реку живет, людей не чурается, поет с ними да танцует.

«Чему дивишься? – сам себе усмехнулся Гришук. – У самого жена – дочь Неба и Земли, царевна осенняя, невольница Морозова, а ты чужим сказкам дивишься!»

Долго шли вдоль берега извилистого, где топкого, а где еще снегом покрытого, наконец показался вдалеке огонек. Махнул голова в ту сторону и говорит:

– Демьян, знать, не спит еще, мельницу свою сторожит. Лед нынче толстый, идет нехотя, неровен час и плотину-то разурочит. В прежние времена водяной помогал, а нынче больно холодно, он и головы не казал еще. Так что рад будет Демьян нам помочь водяного-то растормошить. Да только наперво надобно его историями разными позабавить: любит Демьян послушать, что в чужих краях делается, а теперь еще и для дочки запоминает рассказы проезжих, чтоб было чем ее потешить, когда в гости заглянет.

«Ну, с этим не оплошаем, – повеселел Гришук, – сколько сел да городов проехал, сколько повидал, и жизни не хватит все пересказать!»

Мельник гостей нежданных и́здали заслышал и окликнул. Емельян-голова остановился, руки ко рту приставил да как гаркнет:

– Здорово, Демьян! Емельян это, голова. Иду проведать, как мельница твоя да не нужно ли помощи какой. Лед-то нынче недобрый.

– Да уж управлюсь, не впервой, – неприветливо откликнулся мельник. – А ты скажи, кто с тобой идет, слышу ведь, что не один ты берег Дунин топчешь?

– Ишь ты, черт лысый, приметил, – шепнул Гришуку голова, руки ко рту снова приставил и ответил: – А со мною идет к тебе Гришук-гусляр, благодетель наш, чьими стараниями Весняна-царевна пробудилась, весна наступила. Али не примешь благодетеля, самой весной обласканного?

– Попробуй тут не прими, – отозвался мельник, – проходите, а я покуда на стол соберу.

Сказал так Демьян, и стал огонек маленький удаляться и, в конце концов, слился с большим, что из окна выглядывал нехотя. Голова приосанился и похлопал Гришука по плечу.

– Гляди-ка, на стол собирать пошел! Сколько знаю Демьяна, а такой чести от него никто из гостей доселе не удостаивался. Знать, не только он тебе, но и ты ему зачем-то сдался.

Глава 24

Коли в жилах вода речная,

Коли бледны, как месяц, руки,

Не согреется дочь родная,

Не воротится из разлуки.

Жилище мельника было небогато, однако ж на столе водился и хлеб белый, и масло, и соты медовые. Сам Демьян, рыжий здоровенный мужик с седеющей борой и низкими насупленными бровями, больше слушал, чем говорил, только на рассказ Гришука головой покачал да проворчал:

– От любви этой молодецкой нам, старикам, одни беды. Ну да воля твоя, ты, гляжу, не малой, чтоб я тебя поучал.

Гришук спорить не стал, сразу просек: с Демьяном этим, что с дедом его, надобно разговор аккуратно вести: коли уж тот заартачится, нипочем не уступит. Потому охотно разбавлял он свою историю рассказами о том, что в других местах делается да как там народ живет. И про мельницу ветряную в Горючем упомянул, и про ту, что под воду совсем по весне уходит да к лету сызнова поднимается и работает исправно до самого снега. Слушал Демьян внимательно, не перебивал, вопросами не докучал, а как закончил Гришук, поднялся мельник, со стола убрал и сказал:

– Горазд ты, Гришук, петь да сказки сказывать, будет мне чем Дуню потешить, коли заскучает у Микиты. А теперь сказывай, да не сказку: зачем ко мне пожаловал?

И рассказал Гришук про зеркальце серебряное, которое нужно ему, чтобы Гордане про сестер напомнить, и которое сом у самой Весняны-царевны унес по осени. Задумался Демьян, принялся ус рыжий с проседью на палец наматывать да покусывать, наконец ответил: