Заметив чрезмерную резкость тембра, Этцвейн внезапно растворил ее, прервавшись посреди фразы, мягкими, приглушенными пассажами.

В таверне стало тихо – публика явно прислушивалась. До сих пор Этцвейн играл для себя, но теперь вспомнил, где находится. Смутившись, он поспешно закончил импровизацию традиционной каденцией. Этцвейн боялся поднять глаза и посмотреть вокруг – удалось ли ему передать другим то, что нельзя сказать словами? Или слушатели снисходительно улыбались причуде зазнавшегося юнца? Отложив хитан, Этцвейн встал со стула.

И очутился лицом к лицу с Фролитцем, не то усмехавшимся, не то горько опустившим уголки рта:

– Браво! Полюбуйтесь на новоявленного друидийна! Он тут, понимаете ли, поражает воображение постояльцев неслыханными фантазиями, а его дряхлый учитель все глаза проглядел, встречая гондолы в Брассеях, – не соизволит ли наконец вернуться господин виртуоз?

– Я все объясню, – сказал Этцвейн.

– Твоя матушка здорова?

– Она умерла.

– Умерла… неудачно получилось, конечно.– Фролитц почесал нос, отхлебнул полкружки пива и оглянулся: – Труппа со мной. Играть будем?

На следующее утро Этцвейн (снова в дорогом костюме) направился на площадь Корпорации, к малиновому фасаду ведомства жалоб и прошений. С левой стороны стены объявлений к атласной бордовой ткани с подбивкой прикалывали серые карточки с ответами на жалобы, поданные за пять флоринов: приказы о прекращении несущественных тяжб, постановления о возмещении убытков и обычные отказы приезжим, обвинявшим местные власти в незаконных притеснениях. В средней части стены висели листы бледно-зеленой веленевой бумаги, прикрепленные к ткани булавками из зеленого стекла, имитировавшими неограненные изумруды: решения по делам просителей, заплативших по сто флоринов. Справа, на листах тонкого пергамента в черно-лиловом обрамлении, объявлялись ответы подателям петиций, приобретенных за пятьсот флоринов. Пергаментных листов было только три.

Переходя площадь, Этцвейн с трудом сохранял спокойствие – под конец он почти бежал.

Остановившись в двух шагах от стены объявлений, Этцвейн стал внимательно читать крупный текст в фигурных черно-лиловых рамках. Первый документ гласил:

Владетель Фиатц Эргольд, воззвавший к заступничеству АНОМЕ с обжалованием чрезмерно сурового приговора, вынесенного судом в кантоне Амаз по делу его сына и наследника, достопочтенного Арлета, да внемлет! АНОМЕ запросил протокол судебного разбирательства и рассмотрит дело. Указанное в петиции наказание представляется несоразмерным проступку. Тем не менее владетелю Эргольду должно быть известно, что действия, считающиеся всего лишь неприличными или неуместными в одном кантоне, могут подлежать смертной казни в другом. Несмотря на искреннее сочувствие владетелю Фиатцу Эргольду, АНОМЕ, в равной степени справедливый ко всем, не может препятствовать отправлению правосудия, если суд ни в чем не отступил от кантональных законов. Тем не менее АНОМЕ обратится к суду с просьбой о смягчении наказания в той мере, в какой это допускается процессуальными правилами.

Во втором документе значилось:

Благородной госпоже Казуэле Адрио сообщается, что АНОМЕ хорошо понимает причину ее негодования, но не склонен применить в отношении господина Андрея Симица потребованное ею наказание, так как последствия действий господина Симица не относятся к категории ущерба, подлежащего возмещению по закону, и вместе с тем необратимы, т. е. быстротечная кончина господина Симица не принесет госпоже Адрио никакой пользы.

Третий документ содержал ответ Этцвейну:

Вниманию уважаемого господина Гастеля Этцвейна и других почтенных граждан Шанта, выразивших беспокойство по поводу бандитов-рогушкоев, обосновавшихся в Хванских Дебрях: АНОМЕ рекомендует сохранять спокойствие. Эти отвратительные создания не посмеют показываться в населенной местности, их развратные набеги и грабежи не грозят лицам, предусмотрительно принимающим меры предосторожности и надлежащим образом охраняющим свои жизнь и имущество.

Этцвейн наклонился к стене объявлений, раскрыв рот от изумления. Бессознательным жестом, свойственным всем жителям Шанта в минуты недобрых размышлений о Человеке Без Лица, он поднял руку и прикоснулся к ошейнику, прочитал объявление второй, третий раз. Сомнений не было – таково было напутствие Аноме. Дрожащей рукой Этцвейн потянулся к листу, чтобы сорвать его, но сдержался. Пусть висит, пусть все читают! Более того… Он достал из кармана самопишущее перо и быстро написал на пергаменте:

Рогушкои – убийцы, чудовища! Наши дома жгут, наших женщин насилуют, детям разбивают головы о камни, а Человек Без Лица говорит: «Не волнуйтесь, все будет хорошо!»

Рогушкои плодятся и размножаются, вытесняя мирных жителей, а Человек Без Лица говорит: «Уступите им дорогу!»

Вайано Паицифьюме разговаривал с врагами по-другому!

Этцвейн отпрянул от стены объявлений, внезапно смутившись. Поступок его был почти равносилен подстрекательству к мятежу – а в таких случаях Человек Без Лица редко проявлял терпимость и понимание. Гнев снова бросился ему в голову: подстрекательство, несдержанность, непокорность? А как иначе? Самоуспокоительное бездействие властей могло вызвать возмущение у кого угодно! Этцвейн озирался – тревожно, но с вызовом. Никто из прохожих не обращал на него особого внимания. Этцвейн заметил человека, медленно переходившего площадь с задумчиво опущенной головой. Ифнесс? Верно, Ифнесс – он шел в каких-то двадцати шагах от стены объявлений, но казалось, не видел никого вокруг. Подчинившись внезапному порыву, Этцвейн побежал и догнал его.

Ифнесс обернулся без удивления. Этцвейну невозмутимое спокойствие меркантилиста показалось слегка наигранным.

– Я вас увидел… решил, что было бы невежливо не поздороваться, – недружелюбно, с каким-то упреком сказал Этцвейн.

– Очень приятно, – кивнул Ифнесс. – Как продвигаются ваши дела?

– Неплохо. Я снова играю с маэстро Фролитцем в таверне гостиницы «Фонтеней». Заходите как-нибудь послушать.

– Зашел бы с удовольствием – но, к сожалению, в ближайшее время буду очень занят. Вижу, вы решили одеться по местной моде. – Ифнесс вопросительным взглядом оценил новый наряд Этцвейна.

Этцвейн нахмурился:

– Пустяки, тряпки. Зря выбросил деньги.

– А ваша петиция Человеку Без Лица? Вы получили ответ?

Этцвейн холодно воззрился на меркантилиста, подозревая, что скрытный Ифнесс притворяется из любви к искусству – не мог же он не узнать знакомого у стены объявлений, проходя рядом по полупустой площади! Тщательно выбирая слова, Этцвейн ответил:

– Я купил петицию за пятьсот флоринов. Ответ вывесили – он на стене.

Они вместе подошли к бордовой атласной панели. Ифнесс читал, слегка выдвинув голову вперед.

– Хм, – произнес он. Потом резко спросил: – Кто приписал замечания снизу?

– Я.

– Что?! – Ифнесс Иллинет кричал, Этцвейн никогда не видел его в таком волнении. – Да вы понимаете, что за нами следят в телескоп из здания напротив? Сперва вы расписываетесь в неблагонадежности на публичном объявлении, бесполезно рискуя жизнью, потом останавливаете меня посреди площади, у всех на виду, и вовлекаете в разговор? Теперь меня считают вашим сообщником! Вам не сносить головы – неужели не ясно? Ошейник взорвется через считаные минуты. Теперь и я в опасности!

Этцвейн хотел было с горячностью оправдываться, но Ифнесс удивил и остановил его, быстро приложив палец ко рту:

– Ведите себя естественно, без видимого напряжения, не жестикулируйте. Спокойно пройдите к Гранатовым воротам и продолжайте медленно идти дальше. Я вас догоню: нужно сделать несколько приготовлений.

В голове у Этцвейна кружилось – он перешел площадь, стараясь по возможности придавать походке непринужденность. Проходя мимо управления Эстетической