— Не поймут, чума им на голову, — возразил Голицын. — Они заняты тем, что думают, будто мы готовим наступление с трех сторон сразу.

Небо тем временем налилось свинцом.

ВШУ-УУХ! — первая петарда рванула, прокатив по долине гул, от которого дрогнули кони. Почти сразу с противоположной стороны ударил миномет, и от эха казалось, что в окрестностях громыхнула гроза.

Я заметил в бинокль, как французский отряд бросился в сторону ложной угрозы, оставив мастерскую с едва ли десятком охраны. Давыдов победоносно глянул на вздернутый флаг его кавалерии.

— Успели, стало быть. Теперь будем давить тараканов.

К вечеру мы уже вели назад колонну пленных и нескольких подвод с добычей. Дороги, разбитые недавно прошедшими ливнями, тянулись тяжко, колеса вязли в грязи, в оврагах стоял запах мокрого пороха и гари. Двое захваченных французов молчали, нахохлившись, словно мокрые воробьи. Один был невысоким, жилистым, с перебинтованной рукой, другой, напротив, выглядел дородным, с тусклыми глазами штабного писаря. Давыдов пару раз пытался разговорить их по-своему, но, поняв, что те либо не знают русского, либо прикидываются, оставил в покое.

— Пусть голодают до вечера, — бросил он, усмехнувшись. — А там посмотрим, у кого язык развяжется быстрее.

Шли назад без фанфар, без ликований, но в душе каждого гудело чувство, что удар вышел не зря. Даже осторожный Иван Ильич признал, что темп диверсий надо поддерживать, пока враг еще в растерянности. На рассвете второго дня показались верхушки шпилей, впереди ждал фельдмаршал.

— Ну что, Григорий, — поддел Давыдов, — готовься, Михайло Ларионыч сёдня будет в духе.

Оставив позади последние признаки леса, вошли в ставку к полудню. У крыльца толпились адъютанты и какие-то незнакомые офицеры в парадных мундирах. Атмосфера была густая, как перед грозой. Мы с Давыдовым шагнули в прохладную полутьму ставки, и запах свечного воска, бумаги и крепкого табаку обрушился, как воспоминание о десятках прежних докладов. Но теперь в углу, у большого глобуса, стояли двое чужих, явно не из нашего круга офицеров. Плащи с дорогим мехом, иностранные ордена, манера держаться, ну точно прямая, как шпага. Хозяин сидел за столом, наклонившись к карте. Глянул на нас зрячим глазом, сразу подобрел лицом:

— А, вот и наши охотники. Подходите, докладывайте.

Давыдов, с тем своим природным задором, начал описывать налет, а я стоял чуть в стороне, наблюдая, как незнакомцы слушают. Тот, что бледный, с орлиным носом, кивал редко и сухо, другой, старше, держал руки на спинке стула, будто готов был вмешаться в разговор в любой момент.

— Два пленных, несколько подвод трофеев, мастерские уничтожены, — закончил Давыдов. — Но французы усиливают охрану.

— Усиливают? — переспросил Кутузов, перекатывая в пальцах свою неизменную табакерку. — Тем лучше, голубчики, тем лучше, право слово. Пусть гоняют войска взад-вперед, быстрее устанут. Господа, — обратился он к тем двоим в мехах, — вот люди, что делают больше, чем целый корпус.

Незнакомцы обменялись взглядами, и старший, чуть склонив голову, произнес с легким акцентом:

— Нам будет о чем поговорить. Но, может быть, не при всех.

Я заметил, как Кутузов криво усмехнулся и постучал костяшками пальцев по карте.

— Разговоры оставим на потом, когда Прохор вскипятит самовар. А сейчас у нас есть другая забота. Таракан французский ускоряет шаг, и сентябрь может стать куда горячее, чем многие думают.

Посмотрел на меня, как бы недвусмысленно приглашая остаться после доклада.

Когда незнакомцы вышли, а Иван Ильич и Давыдов отправились проверить расчеты, дверь за ними закрылась мягко, но в комнате сразу стало тише, и даже пламя свечей будто притихло. Кутузов откинулся в кресле, щелкнул крышкой табакерки и сказал негромко, почти доверительно:

— Ты, братец, думаешь, что мы тут только французов за усы дергаем? Нет… Вся кампания теперь у нас как шахматная партия. И если вы с Давыдовым бьете их в мастерских, то Платов режет им дороги, снабжение и гонит мелкие отряды, как лис по оврагам.

Он поднял глаза от карты, указал тростью на отметки восточнее Смоленска:

— Вот здесь, и вот здесь, Матвей Иванович уже устроил им такие засады, что обозы назад пошли. Но ему, соколику, не хватает кое-чего. Нужны точные сведения о местах, где французы прячут ремонтные бригады и склады.

Я понял намек.

— Ты и займешься этим, мил мой Гришенька. Сведения передашь прямо Платову, в руки, а уж он знает, что с ними делать. И еще, — добавил он, наклоняясь вперед, — не доверяй всем, кто будет предлагать помощь. Сейчас, в начале сентября, слишком много желающих примазаться к чужой славе. Видел этих двоих, что были в мехах? Это, братец, из английского посольства будут. Помилуй бог, прибыли черти оттуда, куда Макар и телят еще не гонял. Чуют адмиралтейские лорды, что мы уже начинаем поджимать хвост корсиканцу, вот и шлют дипломатов.

— А я-то причем, ваша светлость?

— Да вот спрашивали про твои хитрые штуки, что громыхают грозой и слепят глаза. Видать, уже и англичане пронюхали о твоих дивных способностях. Потому и говорю, чтоб не доверял никому.

— Хм… даже Люции?

— Нет, этой милой барышне можно.

И улыбнулся одним глазом, что всегда вызывало во мне умиление.

Глава 15

Я вышел от Кутузова уже с четким планом, что мы двинемся к Платову окольными дорогами, а по пути проверим еще два пункта, что пометил Давыдов.

Голицын оседлал коней. Выехали ранним утром, когда роса еще серебрила траву, а туман держался в ложбинах, словно не желал уступать место дню. Давыдов шел рысцой на своем жеребце впереди, выискивал следы на дорогах, вслушивался в далекое эхо копыт. Иван Ильич следовал чуть сзади, ведя подводы с провиантом и запасами для дальней дороги. На третий день пути, в маленьком почтовом станке, нас догнал гонец в сером плаще. Передал плотный сверток, перевязанный зеленой лентой. Почерк я узнал сразу. Ох, наконец-то, милая Люция!

« В Петербурге неспокойно. Но я надеюсь, что мы увидимся, когда все это закончится. Я верю, что Ваш ум и храбрость позволят нам говорить о нашей дружбе не в шепот, а в полный голос. Берегите себя . Ваша Л.»

Я