сложил письмо и спрятал во внутренний карман. Даже эта короткая строчка, написанная любимой рукой, согрела лучше, чем весь окружающий меня мир. Стоп! — оборвал я себя. «Любимой рукой»? Значит, производная фраза от слова «любовь» уже проскользнуло у меня в подсознании? Значит ли это, что ты, товарищ Довлатов уже втюрился по уши в эту прелестную барышню, рисково играющую на два фронта? Смотри, бывший мастер-станочник, так и до настоящего романа дело могло довести. Нет?

К вечеру показались первые казацкие дозоры, возникшие словно из воздуха. Два всадника, потом еще трое, и вот уже целая цепь, замкнула дорогу. Лихие шапки, пики, ухмылки с прищуром вроде бы говорили о приветствии и проверке одновременно.

— Кто такие, куда путь держите? — окликнул молодой казак с темной бородкой.

— К Платову, — ответил Давыдов, кивнув на нас через плечо. В голосе его звучала такая уверенность, что стража расступилась почти мгновенно. Тут же провели в небольшой стан в дубовой роще. Там, у костра, сидел сам Матвей Иванович, крупный, с посеребренными усами, в бурке и с неизменным прищуром, от которого мороз по коже бежал даже у бывалых офицеров.

— А вот и птенцы Михайлы Ларионыча, — прогремел он, поднимаясь. — Слышал я про ваши фокусы с мастерскими. Ну что, добавим перцу в французский суп?

Обнял Давыдова, Ивана Ильича, похлопал дружески по плечу юного князя Голицына, а меня вообще сгреб в охапку. Усадил ближе к костру, махнул рукой, и один из казаков тут же поднес медный самовар, от которого поднимался густой пар с запахом чабреца.

— Слушайте, — начал он без лишних вступлений, — у французов на левом фланге есть одна нитка, а потянем ее, то вся ткань поползет. Там дорога, по которой они гонят порох и новые колеса для пушек. Место дьявольски неудобное, с лесами, болотами, а сама дорога узка, как пасть щуки. — Ткнул пальцем в грубую карту, начерченную прямо на бересте. — Если ее перекрыть, они начнут возить снабжение в обход, теряя по два-три дня. А мы тем временем… — он прищурился и улыбнулся так, что у меня невольно по спине прошел холодок, — … мы тем временем подорвем им еще пару мастерских, пока их обозы вязнут в грязи. Там же твои колдовские игрушки у них, Гриша?

— Так точно, Матвей Иванович.

Давыдов загорелся мгновенно:

— Так чего мы ждем, етит его в душу? У меня люди готовы хоть сегодня!

— Не спеши, Денис Васильевич, — оборвал по-дружески Платов. — Там не просто дорога, там у них охрана, и не казацкие разъезды, а тяжелые конные караулы. Надо зайти тихо, почти по-волчьи. И вот тут, братец-поручик, — он повернулся ко мне, — твои выдумки будут кстати.

Я понял, что он имел в виду. Шумовые петарды, минометные ловушки, ложные костры, как раз подходили для такого набега. Все это уже доказало свою эффективность, а теперь могло стать решающим.

— Выйдем завтра на рассвете, — заключил он. — И помните, господа, если хоть одна искра полетит не туда, обратно никто не вернется. Нас мало, а тех тараканов там до чертиков много.

Ночь в казацком стане выдалась короткой. Кони фыркали во сне, догорающие костры бросали на лица спящих резкие тени, где-то вдалеке ухала сова. Написав короткий ответ Люции, я лежал, глядя в темное небо, и думал о том, как она ждет меня в Петербурге… и о том, что дорога туда теперь пролегает через эту проклятую щучью пасть, которую мы должны сомкнуть.

Рассвет выползал из леса, цепляясь за верхушки сосен и обволакивая сырые поляны. Мы двинулись вглубь чащи еще до того, как первые лучи пробились сквозь листву. Платов шел впереди, молча, и даже его казаки, обычно шумные, теперь ступали мягко, как по ковру. Дорогу нашли по звукам. Где-то далеко впереди, за перелеском, мерно скрипели колеса и брякали железные ободы. Матвей Иванович поднял руку, колонна замерла. Давыдов с двумя людьми юркнул вправо, в овраг, унтер-офицеры начали расставлять минометные трубы, прикрытые свежей дерниной.

— Шумовые заряды только по моему сигналу, — шепнул я. — Нам нужно, чтобы они подумали, будто на них идут с трех сторон.

Платов кивнул, и его казаки исчезли в подлеске. Через четверть часа дорога ожила. Сперва показалась пара всадников, за ними тяжелые повозки, запряженные лошадьми под стать пушечным лафетам. Караул шел плотно, по двое с каждой стороны. Платов выждал, пока передний воз достиг приметного камня, торчащего на обочине, и бросил руку вверх.

— Товсь! Пли! — дал я команду.

ВЖУ-УУХ!

Первая петарда рванула с левого фланга, откуда в ту же секунду разнесся гул минометного выстрела. Эхо в узкой лесной котловине утроило звуки: французы дернулись, всадники бросились разворачиваться.

Тут из правого оврага рванул Давыдов со своими кавалеристами:

— А-аа, чтоб вас холера! За матушку Русь!

Крики, свист, сабли блеснули в утреннем тумане. Французы, уверенные, что напор идет с двух сторон, попытались оттянуть повозки назад, и как назло врезались в падающий сверху ствол, который мы спилили еще ночью. Платов, как тень, выскочил на дорогу, и его казаки сомкнули кольцо. Иван Ильич перекрыл с отрядом вторую просеку. Шум, визг, храп лошадей, треск сломанного дерева, все сразу слилось в один вихрь. Через несколько минут дорога была в наших руках.

— Ну, господин инженер, чума им в глотку, — прогремел Платов, когда мы закрепили трофеи и отвели пленных, — эта щучья пасть захлопнулась так, что даже кости не выскочили. Теперь у нас есть пару дней до следующего французского хода.

Взяв несколько пленных, вернулись в стан уже под вечер. Костры горели жарко, дым поднимался прямыми столбами, а в котлах булькала похлебка с таким ароматом, что даже у усталых коней раздувались ноздри. Пленных развели по разным шатрам. Простых солдат разместили к дозорным, а двух офицеров взяли под особый надзор. Один из них, светловолосый, с лицом мрамора, держался до последнего, пока Платов не велел привести переводчика. Разговор шел вяло, с паузами, но постепенно, под натиском, в словах офицера начали проскальзывать нужные нам сведения.

— Он говорит, — перевел один из казаков, — что Наполеон ждет подхода подкреплений и собирается в октябре перехватить инициативу. Будет идти на Смоленск и возвращаться опять к Москве. Говорит, что зима не страшна, если город взять до первых сильных морозов.

Платов фыркнул, как жеребец, почуявший волка.

— Октябрь, значит… А мы ему тут устроим октябрь прямехонько