огненное ядро пронеслось над моей головой и врезалось в мокрую землю, обдав липкой грязью. По лицам наших солдат скользнула усталая, злая улыбка:

— Преизрядно мы им врезали, братцы!

— А то! Скоро этот парижский антихрист будет у нас пардону испрашивать…

С каждым выстрелом французы все теснее жались к обломкам моста, не решаясь броситься в ледяную воду. Те, кто все-таки прыгал, тонули под тяжестью ран и оружия, лишь изредка вырывался хриплый крик, заглушаемый плеском и гулом картечи. Я глянул в бинокль. Слева, в прибрежных кустах, гренадеры Дохтурова рванули вперед, отрезая путь тем, кто пытался уйти в обход. Лошади фыркали паром, копыта вязли в глине, но это не мешало им нагонять врага, и в считанные минуты все пространство между деревней и рекой превратилось в клубящуюся кашу дыма, грязи и криков.

— Подтянуть вторую батарею! — раздался голос Ивана Ильича. — Давить, пока не отошли!

Милорадович выслал свежие роты, и они, словно волна, накрыли израненный французский строй. Пули, шипя, вонзались в мокрые щиты телег, которыми враг пытался прикрыться. А то, что еще утром было арьергардом, к ночи стало горсткой изможденных людей, жмущихся друг к другу спиной к холодной воде. Ветер разогнал дым, и на миг все поле перед нами стало видно как на ладони. Французский барабанщик, мальчишка лет семнадцати, все еще бил в свой барабан, когда очередной ядро с диким воем моих петард снесло ему полголовы. Давыдов, щурясь, глянул на него и тихо сказал:

— Упрямые черти… даже под картечью плясать готовы.

Огни за рекой вспыхнули ярче, сквозь дым было видно, как тянутся к воде ещё две колонны французской пехоты. Эти шли уже без барабанов, только тихий скрип сапог и редкие команды офицеров прорывались сквозь общий гул.

— Подкрепление, — мрачно бросил подскакавший на коне Милорадович. — Значит, будут мост штурмовать.

Полковник Резвой махнул фейерверкеру:

— Новые заряды в стволы, картечь бить в упор!

На наших позициях зашуршали шомпола, загрохотали колеса лафетов. Казаки Платова, не дожидаясь команды, перебежали к заболоченной отмели, чтобы встречать тех, кто рискнет переплыть.

БА-ААМ! БА-ААМ! — сразу два залпа рванул ночную тьму, и картечный град, визжа, полоснул по воде. Передние шеренги от воя моих серен пришли в неописуемую панику. Там смешались крики и ругань, кто-то упал, утянув за собой соседей, кто-то захлебывался, кого-то топтала испуганная лошадь, кто-то проклинал своего императора. Упрямо пригибаясь, остальные бросали в воду бревна и обломки настила, пытаясь наспех навести переправу.

— На левый фланг! — крикнул Давыдов, перехватывая саблю. — Там полезут!

Пушки моих образцов ударили туда почти одновременно. Батарея Раевского разнесла свежую секцию, а казаки ворвались прямо в воду, рубя направо — налево саперов, которые по колено в ледяной жиже пытались держать опоры моста. Лошади бились копытами о доски, брызги летели выше человеческого роста. Враг ответил залпом, пули свистнули над головой, и я почувствовал, как одна полоснула по лацкану, оставив горячую, как ожог, царапину. Эх, была бы рядом Люция, она бы перевязала, — мелькнуло у меня с опозданием.

В конечном счете мы не дали им закрепиться на той стороне. Очередной выстрел с пригорка отправил в воду целую связку их людей, и течение понесло тела вниз, к болотным кочкам. Дым снова лег над рекой, и только по редким вспышкам было видно, что бой не затихал, а напротив, французы, как раненый зверь, рвались все вперед и вперед, ведь они понимали, что за этим мостом их последняя дорога домой.

В тот момент, когда дым от картечных залпов стелился по воде, я крикнул Ивану Ильичу:

— Пора!

На пригорке за батареей стояли мои новые гладкоствольные минометы, на низких станках, с примитивными рамами для скорой наводки. Зарядами были не ядра и не гранаты, а те самые шумовые петарды, которые мы испытали еще в лагере под Смоленском. Толстостенные железные банки с порохом и битым камнем были начинены так, чтобы рвать воздух и уши, разнося все по щепкам.

— Пошлем им русскую музыку, чума их забери! — крикнул наводчик.

Первый миномет бухнул глухо, и через пару секунд над французской колонной на том берегу разорвалась петарда. Вспышка была ослепительной как молния, а сразу за ней оглушительный грохот. Второй, третий выстрел пошли следом, и скоро по воде катился такой гул, что даже наши лошади начали бить копытами от испуга. У французов началась настоящая паника. Те, кто еще пытался чинить мост, бросили бревна и ринулись врассыпную, натыкаясь друг на друга в клубах дыма. Некоторые, прикрывая уши, падали в грязь, а другой барабанщик, что бил свой ритм, опрокинулся назад, так больше и не поднявшись.

— Вот тебе и петарды! — с довольным смешком крикнул Давыдов, подгоняя казаков в атаку.

Мы дали им еще пару залпов, шумовые заряды рвались то над головами, то прямо в воде, поднимая столбы брызг и грохот, от которого гулко отзывались бревна моста. Под прикрытием этого шума наши пехотинцы пошли вперед, заняли прибрежные насыпи и уже стреляли почти в упор. Французское подкрепление так и не смогло перейти переправу. Оглушенные, сбитые с толку, они начали отходить в лес, оставляя мост и берег за нами. Ни Даву, ни Ней, ни Мюрат не успели подкатить свои главные силы. А мои минометы показали, что им тут как раз место, в этом их девятнадцатом веке.

* * *

Когда грохот последних залпов стих, только тяжелое дыхание людей и фырканье коней нарушали тишину. Над рекой висел сизый дым, а на воде тихо покачивались обломки досок и черные пятна от гарей. Казаки Платова уже обшаривали тела у берега, вытаскивая из карманов документы с какими-то мелкими трофеями.

— Вот, вашбродие, гляньте, — подошел урядник, держа в руках кожаный планшет с промокшей крышкой. — С французского офицера сняли.

Внутри, помимо промокших писем, оказалась большая сложенная карта. Развернул ее на темном настиле моста, сразу заметив линии дорог, пометки на переправах с жирной красной чертой в стороне от основного пути отступления. Рядом несколько крестов и надпись по-французски, которую я сумел разобрать: «Réserve — interdit»

— «Запас — запрещено»? — спросил у Давыдова.

— Ага. Смотри-ка, — пробормотал тот, склонившись рядом. — Это ж к северу от Вильно… туда у них и нога не ступала, а пометили, как резервные склады.

Показали карту Милорадовичу. Тот, нахмурившись, передал Кутузову. Хозяин долго смотрел, щурясь, потом усмехнулся краем губ:

— Значит, там что-то есть, голубчики. И надобно узнать