она говорила о Суворине, её голос на миг наполнился ядовитой ненавистью. Её безусловно радовало, что враг стал чьим-то слугой. Однако её сжигало изнутри то, что он сохранил всё: положение, деньги, образ жизни. Человек, уничтоживший её мужа, не понёс наказания. Он просто сменил хозяина.

Словно уловив мои мысли, собеседница продолжила:

— Я не прошу у вас его голову, Ваша Светлость. Раз вы взяли его под контроль, значит, он нужен вам живым. Я лишь прошу место, с помощью которого смогу сделать так, чтобы то, через что прошла моя семья, больше не повторилось ни с кем.

Фраза была гладкой, отрепетированной. Наверняка подбирала слова, пока ехала сюда. Я не знал, что именно стояло за той секундой слабостью: горе, злость, усталость или всё сразу.

— Мой муж верил, что правда защитит сама себя, — произнесла Аглая деловито. — Он ошибался. Правде нужна армия. Я смогу её сформировать.

Услышав это, я задался вопросом, ответа на который у меня пока не было. Ягужинская построит информационную систему для моего княжества или выстроит личное оружие против тех, кто уничтожил её семью? Одно вполне могло сочетаться с другим, и в этом заключалась как её ценность, так и опасность.

Следующие сорок минут мы говорили о деле. Ягужинская формулировала мысли так, как ни один из предыдущих кандидатов: точно, кратко и с профессиональным жаргоном, который выдавал не теоретика, а практика.

Я начал описывать задачу по продвижению земельной реформы, упомянув необходимость убедить крестьян в искренности намерений власти и одновременно смягчить сопротивление дворянства, снизив градус напряжённости до приемлемого уровня.

— То есть вы хотите сказать, что целевая аудитория у вас двойная, — перебила Ягужинская без тени смущения, — и послание для каждой диаметрально противоположно. Крестьянам: «Свобода настоящая, не бойтесь». Дворянам: «Вы не теряете, а приобретаете». Один и тот же указ, два разных заголовка.

Я замолчал на секунду. Ни один из предыдущих кандидатов не осмелился меня перебить. Аглая же сделала это с естественностью человека, который привык переводить чужие запутанные мысли на чёткий язык ТЗ и не видел в этом ничего предосудительного.

— Публика не запоминает факты, — продолжила она, не дожидаясь моей реакции. — Публика запоминает историю, в которую вы эти факты завернули. Ваш редактор Листьев даёт факты. Суворин показывает красивую картинку. Блогеры в Пульсе пробуждают эмоцию. Все три канала работают порознь. Охват приличный, конверсия никакая. Их нужно свести в единую партитуру, где каждый инструмент вступает в нужный момент.

Когда я упомянул предстоящий указ об освобождении крестьян, она выпрямилась ещё сильнее.

— Это заголовок на первую полосу каждой газеты Содружества на полгода вперёд. Если вы позволите журналистам написать его самим, они напишут «Радикальный либерал Платонов ограбил дворянство». Нам нужно написать этот заголовок первыми.

Я коротко изложил ей аргументы в пользу реформы: рост урожайности, мобильность рабочей силы, расширение налоговой базы, укрепление армии, устранение риска бунтов. Пять пунктов, каждый подкреплённый цифрами.

Собеседница выслушала, не перебивая, и покачала головой.

— Ваша Светлость, вы сейчас произнесли пять аргументов, однако народ запомнит один. Давайте решим, какой.

Я посмотрел на неё с интересом.

— И какой бы вы выбрали?

— Правда — это нож, Ваша Светлость, — ответила боярыня, и лицо её осталось совершенно неподвижным. — Можно нарезать им хлеб, а можно воткнуть между рёбер. Вопрос в руке, которая его держит. Для крестьян я бы выбрала самый простой: «Земля отныне твоя, и никто её не отберёт». Для дворян другой: «Лучшие люди княжества служат державе, а не сидят на печи». Пять аргументов оставьте для совещаний. На площади работает один, и он должен уместиться в одно предложение. Всё, что длиннее, народ забудет, не дойдя до трактира.

Когда я озвучил намерение перенацелить дворянство с прожигания жизни и сбора ренты на государственную и военную службу, торговлю и промышленность, она предложила нечто, о чём я не задумывался. Я объяснил, что несение службы должно восприниматься не как тягостная обязанность, а как почётная привилегия, доступная лучшим людям княжества. Переход от образа жизни рантье-помещика к человеку, который приносит реальную пользу державе.

— У вас в Угрюме работает театр Градского, — заметила Ягужинская. — Я видела отзывы. Семён Павлович ставит Шекспира в обёртке, понятной простым рабочим, и собирает полные залы. Это нужно масштабировать на все шесть княжеств. Спектакли о реформе, поставленные задолго до самой реформы, вложат правильные мысли в головы и неграмотных крестьян, и дворян. Одна пьеса для дворян: молодой боярин, промотавший наследство, идёт на государственную службу от безысходности, а через три акта, конечно, находит любовь и понимает, что впервые в жизни занимается делом, за которое его уважают, а не терпят. Дворянин должен выйти из театра с мыслью, что чиновничий или военный мундир, это привилегия, которую ещё нужно заслужить.

Я впечатлённо кивнул, потому что уже видел мысленным взором этот спектакль и реакцию толпы.

— Или так, — она постучала пальцем по губам, — граф средних лет из княжества Н. бросает тоскливую жизнь рантье, открывает собственную мануфактуру, борется с конкурентами, терпит неудачи, преодолевает их, побеждает, и в финале стоит на собственной фабрике, окружённый людьми, которым он дал работу. Зритель должен захотеть быть этим человеком, а не своим соседом, просаживающим ренту в карты. Слоган: «Рынок — это поле боя, достойное предков».

Мне даже захотелось записать идею, пока не забыл.

— Другая пьеса для крестьян: мужик получает землю, пугается, чуть не продаёт её за бесценок, но жена убеждает его попробовать, и к финалу он кормит семью лучше, чем при барине. Зритель-крестьянин узнает в нём себя и свой страх, и когда настоящий указ придёт, он будет готов. Мужик должен выйти с мыслью, что свобода — не ловушка, а шанс, которым можно воспользоваться. Всё через живых персонажей, через их страхи и ошибки, через диалоги, которые потом будут цитировать в трактирах. Не агитация, а искусство с заданным вектором. И охват в разы больше, чем у газеты, потому что театр работает с теми, кто читать не умеет.

Я назначил Аглаю главой нового, только формирующегося Информационного приказа в тот же день.

Вторым назначенцем стала Дарья Самойлова, возглавившая пресс-службу. Я знал её ещё с тех пор, как она приезжала в Угрюм вместе с Листьевым и Веденеевой. Тогда Дарья была журналисткой, работавшей в одном из крупнейших новостных изданий Сергиева Посада. С тех пор она поменяла род деятельности, начала вести пресс-сопровождение одного боярского рода и показала себя человеком, умеющим разговаривать с репортёрами на их языке.

Необходимость в этой должности назрела давно. Пока я был просто князем, журналисты появлялись от случая к случаю, и любой запрос