Силуэт резко уменьшился, и я догадалась, что он пикирует. И тут же поняла, что в нём было что-то очень неправильное. Но раньше, чем сообразила, что, Пушистик упал на каменный пол, захлопал крыльями, а перед ним покатилось что-то большое, неуклюжее, что-то… неправильное. Это что-то попыталось приподняться на передних ногах, и издало какой-то булькающий сип.

Телёнок?

Я ахнула, бросилась было к пострадавшей животинке, но Пушистик внезапно изогнул шею, его горло посветлело, и из пасти вырвалась струя огня, ударила в покалеченную зверюшку, и отчаянный вопль рассёк тишину зала. Короткий, впрочем. Видимо, драконий огонь не был совместим с жизнью. На меня полыхнуло жаром, и я попятилась, остановилась, только когда упёрлась попой в алтарь.

Поджаривал бычка Пушистик минут десять, наверное. А, может, меньше. Я обычно неплохо различаю время, но тут не поручилась бы за правильные ощущения. По полу потекли грязные ручьи — от драконьего огня снег растаял, а пепел и гарь не добавили воде чистоты. Я зажала нос. Омерзительный запах!

Но вот огонь иссяк, и Пушистик раскрыл крылья и отступил. А потом, видя моё бездействие, головой подтолкнул тушу ко мне. Угощает, значит.

— Слушай, ну перца нет, я понимаю, а соли? — с надеждой уточнила я.

Подошла, попробовала отщипнуть мясо. От жара шерсть выгорела полностью, а толстая кожа полопалась. На вкус блюдо было… горелым. И отвратительным. Даже мне, голодной, не понравилось. И всё же голод и вежливость заставили меня отдирать куски и жевать, но едва он был немного утолён, как я поняла, что ещё кусочек — и меня вывернет.

— Спасибо, Пушистик. Это было очень любезно с твоей стороны, — вежливо произнесла я и снова протянула к нему руку.

План Аратэ был каким-то неясным. Зачем уводить Пушистика в тупиковую комнату, если потом его вести куда-то к ловушке? Или просто им с Росиндой нужно время подготовиться?

Дракон ткнулся в ладонь холодной башкой, боднул. Я невольно потянулась к нему, коснулась лбом его морды и закрыла глаза.

Бедный ты, бедный…

— Слушай, — сказала ему проникновенным голосом, и, как мне показалось, убедительно, — у нас ничего не получится. Ты — крылатый ящер, а я — человек, понимаешь? Вот смотри, у моего соседа есть шпиц, очень миленький. И ты не представляешь, сколько раз я его целовала в мордочку! Это просто жест симпатии. Дружеской. Ничего большего. Ты понимаешь?

Холодный скользкий язык прошёлся по моему лицу. А потом дракон вдруг ударил сожжённую тушу хвостом, она кеглей отлетела в сторону. Пушистик отвернулся и проковылял за ней. Придавил лапой и принялся рвать на части, жадно проглатывая куски.

Он был голоден. Очень голоден, торопливо поглощал еду, не пережёвывая. А ведь сначала дал поесть мне…

У меня слёзы навернулись на глаза, и решение тотчас было принято.

Управился с телёнком дракон в считаные минуты, сладко отрыгнул и снова мило улыбнулся мне. На камне остались одни рожки и обгрызенные копыта. Может, это и не телёнок был, а, например, горный тур?

Пушистик заковылял ко мне, опираясь на передние рукокрылья, я невольно попятилась, но тут же вспомнила, что Аратэ советовал мне не приближаться к алтарю, и остановилась. Он положил морду мне на плечо и загрохотал где-то внутри. Тяжёлая, между прочим, голова. Пришлось упереться ногами, чтобы устоять. Я погладила его по щеке, между рожек.

И вдруг услышала тихое… пение? Плеск волны? Не знаю, но что-то очень… уютное.

Мне вспомнилось, как мы ездили с друзьями на северный берег Финского залива, лазили по развалинам форта Ио, затерянного в лесу, а потом, поставив палатки на песке, лишь немногим подальше, чем его лизали сизые волны, жарили на костре шашлыки, и Катя, выгоревшая до цвета липового мёда, расставив босые ноги, играла на ханге, и вот так же шелестела вода песком и камнями.

Катя очень любила различные восточные практики. Учила хинди, курила благовония, обожала ходить босиком, надев яркое сари. И это смотрелось странно с учётом её золотистой косы, овального славянского лица и голубых глаз. Трудно было найти более русскую внешность, чем была у Кати. Моя подруга. Моя соперница.

Мне снова вспомнился тот злополучный вечер. Там, в горах где-то под Сочи. И та жгучая ревность, терзавшая моё несчастное сердце. Я тогда не смогла её обуздать — слишком всё случилось неожиданно. И странно было, что Паша во сне скидывал меня с трамплина, ведь в реальности всё было совсем не так. Я покатилась с него сама. От боли, злости и разъедающей душу горечи. Я тогда немного выпила, но игристое вино ударило в голову сразу, и почему-то казалось таким логичным желание продемонстрировать Паше, как красиво я могу прыгнуть с трамплина.

Почему-то верилось, что если он увидит это, то не будет больше смотреть вот так на мою подругу. Хотелось увидеть в его глазах страх, услышать: «Иляна, нет!». А потом: «Сумасшедшая!». И чтобы он побежал ко мне, вниз, забыв, что можно просто подождать наверху, чтобы обнял и отругал за глупую неосторожность.

Потому что это была глупая неосторожность.

Неосторожность, стоившая мне так дорого. Глупость, потому что это отчаянное скольжение вниз, этот прыжок ничего уже не могли изменить между мной и Пашей.

А в тот вечер, когда летнее солнце садилось в Залив, и Катя вся растворялась в фантастических звуках ханга, похожего на тарелку инопланетян, я была счастлива, я всё говорила и говорила подруге о том, какой удивительный, замечательный, необыкновенный человек Паша…

— Любовь не обязана быть взаимной, — прошептала я, сморгнув слёзы, и снова погладила холодную чешую, — понимаешь?

Пушистик громко выдохнул, и запахло гарью.

А волны всё шумели и шумели, и ветер играл кронами деревьев. И всё было хорошо, всё было правильно. И то, что Паша полюбил Катю. Ведь и я любила Катю тоже. Как друга, как человека. Разве странно, что один мой любимый человек полюбил другого моего любимого человека? И даже то, что я упала и сломала позвоночник, тоже было правильно, как-то очень хорошо. Раньше я так редко видела семью! Всё бегом, между тренировками. Всё торопилась куда-то, боролась за что-то, а главное было рядом. Моя семья: ээжа, папа, мама, братишка Арсланг и Зурган, сестрички Альма и Эльзята. Я почти не замечала, как они растут. Меня не было рядом, когда Зурган пошёл, или когда Альма впервые поехала на велосипеде сама, без папиных рук.

«Смирись, — шептал ветер, — прими свою жизнь и будь за неё благодарна».

Я опустилась прямо на камень, по-турецки подвернув