кто оказался рядом: Гурьев, Пантелей, двое бывалых из второго взвода. Мы влетели в хату с тыла, через пролом. В дыму и полумраке чужие и свои свалялись в один клубок. Я швырнул гранату в дальнюю комнату, откуда лез немец, переждал, вошёл следом и добил то, что шевелилось. Гурьев работал ножом молча и страшно. Пантелей, вопреки годам, бил прикладом коротко и точно, без замаха, по-стариковски экономно, и приговаривал что-то под нос. Мы вычистили хату, вышибли немца обратно во двор, и линия в центре сомкнулась. На полу остались и наши, и чужие; разбираться, кто где, было некогда.

Кузнецова я увидел в этой каше на секунду. Здоровяк дрался толково — не по-салажьи, а спокойно, экономно, как научился за две недели, что стоили иным двух лет: подпустил, срезал короткой очередью, добил прикладом полезшего через плетень. Осколок прилетевшей мины достал его, когда он менял диск. Кузнецов качнулся, сел на снег, будто вдруг устал, и завалился набок. Я мазнул по нему взглядом и побежал дальше, потому что впереди снова кричали, и работать было надо там.

Немец выдохся к середине дня. Последний накат был самым отчаянным, как и в прошлый раз: пехота полезла без брони, почти в рост, и мы клали её ряд за рядом, а она всё равно шла, пока не кончилась совсем. Где-то за их спинами взмыла в небо ракета — зелёная, потом красная — сигнал отхода, дошедший слишком поздно до передних рядов. Дед Пантелей оказался в эти последние минуты рядом со мной и бил из трофейного карабина размеренно, прищурившись, показывая свой давний опыт. Немец откатился в балку, оставив на подступах к селу столько своих, что снег под ними почернел, и больше не пытался.

Я стоял среди битого камня и битого железа, чёрный, оглохший, и не сразу понял, что бой кончился. Живые сидели где стояли, вымотанные так, что не было сил ни говорить, ни радоваться. По улице уже ходили санитары, выбирая живых из-под мёртвых, и работы им хватало до темноты.

Дзагоев нашёл меня у перекрёстка. Постоял рядом, оглядел поле, кивнул сам себе.

— Держим, — произнёс он негромко.

— Держим, — вздохнул я.

Радости не было, были усталость и холод. Подошёл Калюжный, встал рядом, не без кокетства вытирая штык-нож некогда белоснежным платочком — трофей.

— Сначала мы держали Одессу, — сообщил он.

— Так, — подтвердил я.

— Потом — Севастополь.

— Так.

— Теперь — Орджоникидзе.

— Так.

— А дальше?

— А дальше портянки в сухости держать придется, а то немцев хер догоним, — ответил я.

Посмеялись, Калюжный скрутил всем троим, закурили. Откуда-то выбрался дед Пантелей, подошел к нам, дымя здоровенной козьей ногой. С кряхтением опустившись на камушек, вытянул ноги и поделился:

— При царе как-то потише тарахтело.

— Так автоматы, — развел я руками.

Дед покачал головой:

— Та я не о том.

— А о чем?

Пантелей отмахнулся, и я не стал спрашивать второй раз.

Глава 16

Дзагоев собрал нас в землянке за полночь, когда бугор с разбитой церковью на окраине уже вторые сутки сидел занозой в коллективной жопе полка. Немец взял его днём, малой кровью, и с тех пор оттуда, с полуобрушенной колокольни, корректировал арту так, что по нашему сектору нельзя было пройти в рост. Хуже того — бугор нависал над левым флангом полка, и пока он был у немца, весь фланг висел на волоске.

— В лоб не пойдём, — майор ткнул карандашом в схему. — В лоб положим роту и не возьмём: склон голый, сверху пулемёты, подходы пристреляны. Штаб дал добро на любые хитрости, но бугор надо вернуть до рассвета. Штурмгруппа — твоя, капитан. Я держу связь со штабом и резерв на подхвате.

Я нагнулся над схемой. Днём наши наблюдатели насмотрели на бугре немного: пулемёт в проломе паперти, второй — выше, у колокольни, наблюдателя на самом верху, который управлял огнём. Подходы с трёх сторон открытые, простреливаемые. С четвёртой, с тыла — обрыв и обрушенная стена церкви, откуда немец нас не ждал, потому что нормальный человек оттуда не полезет.

— Полезем оттуда, где не ждут, — я постучал ногтем по обрыву. — Сколько людей брать?

— Сколько нужно, столько и бери. Только помни — к свету на бугре должны сидеть мы, а не они.

Состав почти классический. Аман хорошо видит в потемках. Гацоева с Гурьевым на случай тихого снятия часовых. Цепкого альпиниста Чижа — на отвес, куда неподготовленный человек не залезет. Калюжный за мной в любую задницу лезет по умолчанию, потому что побратим. Хасанова с оптикой посажу подальше — к рассвету пригодится. Цораев с расчётом и матчастью пойдет следом, потому что позиция на бугре отличная. Дальше — дед Пантелей, потому что сильно просился, а я знаю — обузой старик не будет. Еще — отделение Кольки и десяток сборной солянки из «стариков».

Перед выходом я собрал всех, у кого горела хоть искра нетерпения, и остудил:

— Слушать сюда. В темноте своего от чужого не отличишь, пока не поздно. На левый рукав белые повязки надеваем, у всех проверю лично. Пароль — «Терек», отзыв — «Дон». Реагировать быстро, мать вашу, потому что тупить и переспрашивать в нашей ситуации нельзя. Всё, что брякает, — примотать, снять, оставить. Идём парами, пара друг друга не теряет. Кто отобьётся — сам виноват, искать не будем.

— А если немец повязку нацепит? — подал голос кто-то из молодых.

— Тогда спросишь у него пароль, — хмыкнул Гурьев, не поднимая головы от ножа. — Он тебе на чистом русском и ответит.

Молодые нервно похмыкали. Колька рядом строил своё отделение — тех самых салажат из пополнения, с которыми возился вторую неделю — и повторял им вполголоса всё то, что я вбивал группе: держаться пар, не отрываться, повязку не терять. Самому мелкому, белобрысому Сеньке, у которого винтовка была чуть не выше его самого, он поправил ремень и хлопнул по загривку:

— За мной держись и делай как я. Понял? Не геройствуй, просто рядом будь.

Преемственность. И гоняет своих всерьез — не только сейчас, а так сказать глобально.

— Понял, дядь Коль, — серьёзно кивнул тот, и мужики вокруг заулыбались этому «дядь Коль».

Вышли в глухой час, когда ночь самая чёрная. Аман тёк впереди, и мы за ним — по руслу пересохшего ручья, по мёртвым зонам,