полагается за взятие и удержание бугра, мужики получали и гордились. Все шло как обычно до момента, когда очередь не дошла до деда Пантелея. Медаль он взял, а от представления к ефрейтору крякнул и при всем строе заявил:

— Не надо.

— Чего «не надо»? — не понял Дзагоев.

— Ефрейтора не надо, товарищ майор, — спокойно объяснил дед. — Не возьму.

Старослужащие начали улыбаться и посмеиваться, салаги смотрели на деда вылупив зенки, Дзагоев поднял бровь:

— Молодым без мудрого командира трудно, отец.

— Вот и командуйте, товарищ майор, — подмигнул Пантелей. — А я, товарищ майор, при Царе-батюшке в унтерах находился, в ту еще германскую. Наунтерствовался так, что не лезет уже. За землю русскую воевал, воюю, и воевать буду, а в коммуняки на старости лет не пойду!

Салаги издали почти синхронный удивленный вздох.

— Мне годов побольше, чем вашей власти, — продолжил Пантелей. — А России — и того больше! Царя-батюшку, прости-Господи, — размашисто перекрестился. — Пережила, и коммуняк переживет!

Боровой в этот момент как раз проходил неподалеку. Я был уверен, что политрук слышал деда — вон, лицо посмурнело, с шага едва заметно сбился — но спокойно поправил очки и пошел по своим делам дальше. Знаю — с дедом политрук много раз разговаривал, убеждал, попросту просил не мешать, и Пантелей в целом старался — жаль характер у старика ослиный.

— А немчура!.. — повысил голос Пантелей. — … Враг старый, враг страшный! Невмоготу мне, сынки, когда немчура землю родную топчет! Она, земля-то, наша, что бы там коммуняки себе не думали!

— Так в том и суть, дед! — влез я, увидев зреющее недовольство на лице Дзагоева. — За то и стоим, чтобы земли и фабрики народу принадлежали!

Пантелей даже не удостоил меня ответом — отмахнулся и повернулся к Дзагоеву, козырнув:

— Разрешите идти, товарищ майор?

— В строй, — буркнул тот и продолжил церемонию награждения.

— Вредный ты, дед, — тихо вздохнул я, встав рядом с Пантелеем. — Сам-то че хошь думай, но на пацанов-то посмотри — у них же глаза горят от веры в светлое коммунистическое будущее.

— А пацанам похрен, в какую придурь верить, — отмахнулся он. — Хоть коммунизм, хоть аметизм, хоть в черта лысого. Потом поймут.

Дзагоев тем временем зачитал представление Кольки к званию сержанта. Пацан стоял, поджав губы — так же, как стоял над своим полегшим на бугре отделении.

— Вот говорят, якобы при Царе последний хер без соли доедали, — продолжил дед. — Не спорю — у меня два брата с голодухи померли малыми, но то ж не царя вина, а Бог урожая не дал. Зато в армии… — он приободрился, на лице появилась ностальгическая улыбка. — Хлеб душистый, не эти кирпичи пролетарские, — фыркнул. — Махорка забористая, да еще и на покупку чаю довольствие выделяли…

— А еще при Царе-то у тебя хер стоял, — ухмыльнулся я.

— Ох я б тебя шпицрутенами, — мечтательно прищурился Пантелей.

— Не порти пацанам жизнь, дед, — попросил я. — Наслушаются, сказанут че-нибудь, а не все вокруг как наш Боровой.

— Бывает же, — вздохнул Пантелей. — Жид, политрук, а с пониманием. Все бы коммуняки такими были, я бы может и в ефрейторы пошел.

— Дед.

— Вот заладил, — поморщился он. — Есть, командир, — козырнул.

Мне хватило. Колька тем временем отдал честь.

— Взвод теперь твой, — наставлял его Дзагоев. — Гоняй, учи, чтобы к следующему делу уже что-то умели.

Колька возвращался в строй, а я видел на его лице вредные мысли — о том, как лежало в ряд его отделение. О том, что ими его звание оплачено. Пройдет, и однажды Колька поймет — есть только боевая задача и степень успешности ее выполнения: на остальное армия смотрит только через эту призму.

— Я таких, как ты, навидался, — вдруг добавил дед. — Ох редкий матерьял, — вздохнул. — Ходит человек, вроде себе на уме, шуткует-дуркует, а как до дела доходит — вот тогда и видно, чем Бог наделил. Ты, командир, воин от Бога, и я тебя за это уважаю. Но коммуняк любить не заставляй — тебя еще и на свете не было, а меня «кулаком» окрестили, все отобрали, — вздохнул. — И было бы что отбирать — так, две коровенки, бычок да конь старый. Потом в газете читал — «перегибы на местах» назвали, — ухмыльнулся. — При Царя хотя бы не врал никто, крестьянин — ты крестьянин и есть, грязь под ногами бояр. А коммуняки — навроде как за крестьян и рабочих, да только самих же их и гноят.

— Государство в любом виде в первую очередь репрессивный аппарат, — пожал я плечами. — Всегда так было, есть и будет. А кто от кого воин — не знаю, я просто не умею больше нихера. Считаю — если одно дело делать умеешь, значит хотя бы его делать хорошо нужно.

Колька гонял свой взвод так, что я аж проникся сочувствием к салагам. С самого утра новоиспеченный сержант гонял их по разбитым огородам: перебежки, окапывание, гранатой (муляжом в виде камня) в цель по десятому разу, «повязку не терять», «не части», «подпускай ближе», «с брода уходи, там пристреляно» — вбивал и вбивал, раз за разом, без передышки и без жалости, до седьмого пота, до моментального отключения прямо там, где стояли при первых признаках команды «отбой». Ошибся — изволь ещё раз. Опять ошибся — ещё. Он не орал попусту, он именно учил, и так, будто каждая их промашка была не ошибкой в учебе, а гвоздём в крышку собственного гроба. И так оно и было.

Салаги роптали за глаза. «Зверь», «загонял», «сам без году неделя, а лютует». Я слышал и не вмешивался, потому что видел то, чего не видели они. Я видел, как этот пацан, у которого на щеках ещё пух не сошёл, за одну ночь на бугре превратился в командира. Я видел в нём себя и его самого, двухнедельной давности, зелёного ефрейтора, что поправлял Сеньке ремень.

Вечером я нашёл его у костерка на отшибе — он чистил оружие, один, отдельно от всех. Подсел рядом, посмотрел в огонь. Помолчали.

— Завтра вполовину меньше гоняй, — посоветовал я. — Отдохнуть перед делом нужно.

— Нормально, — буркнул Колька, не отрываясь от затвора.