Пшённого я увидел у соседнего окопа — тот, кто до крепости был крикун и хвастун, дрался теперь молча, с застывшим лицом, зло и точно. Он подпустил прорвавшихся автоматчиков вплотную и срезал их короткой очередью, а потом добил ножом того, кто дополз, буднично, будто всю жизнь только это и делал. Крепость забрала мальчишку и вернула солдата.

Я добежал до перекрёстка, где сходились наши позиции с соседскими — туда лишившийся бронетехники немец направил толпу пехоты: прямо в лоб, густо, отчаянно. Мы встретили их огнём в упор из всего, что было.

В угловом доме на перекрёстке засели трое автоматчиков — прорвались раньше остальных, засели за выбитым окном и держали улицу, не давая нашим подняться. Я обошёл дом с торца, где стена была глухая, глянул в пробитый снарядом пролом — пусто, дальше комната, дверной проём, из-за которого доносился немецкий говор. Выдернул чеку, отсчитал два и швырнул в проём — рвануло глухо, запахло толом. Вошёл следом, добил то, что ещё шевелилось. Один успел выстрелить, и я запоздало порадовался тому, что пуля прошла мимо.

Вернулся на улицу, а там уже дошло до штыков. Я расстрелял диск, схватил чужой автомат с убитого, стрелял дальше, пока патроны не кончились и там, а потом бил прикладом вместе со всеми, кто ещё стоял на ногах. Кто-то рядом упал в снег, кто-то поднялся, кто-то так и остался лежать — считать было некогда.

Отбили. Немец откатился на этом клочке, оставив своих в снегу, но передышки не вышло. Я побежал вдоль своей линии проверять фланги — там, где держал Хасанов со своим автоматом, там, где Аман высматривал новый обход, там, где Пшённый молча перезаряжался, глядя перед собой пустыми глазами, и всюду было одно и то же: держатся, но на пределе.

Дзагоева я нагнал у самого стыка с соседями — он стоял в полный рост посреди своего участка, будто пули были ему не указ, и командовал так же, как утром говорил речь: коротко, весомо, без суеты. Рядом с ним залёг ротный пулемётчик, и майор, не оборачиваясь, указывал ему стволом, куда бить, будто сам был прицелом.

— Держи фланг, капитан! — крикнул он мне, увидев. — У меня своя забота!

Я не спорил — у него и вправду забот хватало без меня.

Тяжёлая машина, прорвавшаяся где-то в стороне, вылезла из-за домов и пошла прямо в наш тыл, к перекрёстку, туда, где лежали раненые. Догнать нельзя, обогнать нельзя, а бросить — значит отдать ей перекрёсток вместе с людьми, что там лежали.

Я вжался в угол разбитого дома, дал ей пройти мимо — огромной, ревущей, обдавшей меня жаром и вонью солярки, и, едва она подставила корму, выскочил следом. Десять шагов. Бутылка была при мне с начала боя, грелась за пазухой. Догнал, размахнулся, швырнул на дышащую жаром решётку моторного отделения. Стекло брызнуло, смесь потекла в нутро — и танк вспыхнул весь разом, от кормы, свечой. Он ещё прополз по инерции несколько метров, уже полыхая, и встал. Люки не открылись.

Я не успел даже отдышаться — на перекрёсток, откуда-то сбоку, снова полезла пехота, и я побежал туда, где недоставало рук, крича, чтоб подтягивались все, кто ещё держится на ногах. Бой уже не делился на куски — он тёк одним потоком, из конца в конец нашей линии, и я тёк вместе с ним, от очага к очагу, туда, где прожигало насквозь.

К сумеркам немец выдохся. Последний его наскок был самым отчаянным — будто он и сам понимал, что другого раза не будет. Пехота пошла на нас без брони, без прикрытия, почти в рост, и мы клали их шеренга за шеренгой, а они всё равно шли, пока не кончились совсем. Где-то за их спинами коротко простучала ракетница — зелёная, потом красная — должно быть, сигнал отхода, который дошёл слишком поздно для передних рядов. Дед Пантелей, ворчливый запасник, оказался рядом со мной в этот последний час и бил из трофейного карабина размеренно, прищурившись, показывая свой опыт гражданской войны.

Немец оставил на этом поле столько своих, сколько я не видел со времен Севастополя — горелые коробки чадили вперемешку с телами — и покатился назад, больше не пытаясь. Наша линия устояла, где-то соседей потеснили, но узел, который держали мы, остался наш.

Я стоял на изрытой снарядами земле, среди догорающего железа, оглушённый, весь в копоти, и не сразу понял, что бой кончился. Живые сидели чёрные, вымотанные так, что не было сил ни говорить, ни радоваться. Считать вслух, сколько нас не досчитались, я не стал — примета скверная, да и незачем. Санитары уже ходили по полю с носилками, выбирая живых из-под мёртвых, и работы им хватало до глубокой ночи.

Внезапно в небе засвистело, и я с криком «Ложись!!!» нырнул в ближайшую воронку. Залп был жиденький, снарядов на пять, продиктованный обидой уберменшей на выдержавших накат унтерменшей. Я поднял голову и увидел, что стоявший слева-сзади дом лежит дымящимися руинами. Там, на чердаке, лежал Журавлев со своей винтовкой.

Матерясь под нос, я ломанулся туда вместе с другими.

— Тимоха!!!

— Кречет!!! — вторил мне Хасанов.

Они хорошо сошлись.

В руинах мы нашли сначала ногу, потом — руку, а дальше я искать не стал — опустился на камень, закрыл глаза. Подлый залп.

— Командир, — вдруг окликнул меня Хасанов.

Я открыл глаза, Равиль протянул мне винтовку Журавлева. Я взял, покрутил, посмотрел в оптику.

— Цела, — вместо меня заметил Хасанов.

Я покосился на свежую царапину на прикладе — Тимофей зарубок не делал, это от снаряда — и протянул винтовку обратно:

— Тебе в самый раз будет, Равиль.

— Спасибо, командир.

Глава 15

Дзагоев вернулся из штаба полка затемно, стряхнул с плеч снег и первым делом протянул руки к печке.

— Гуров дело даёт, — сообщил он, растирая пальцы. — Не поле нами затыкать, как с утра, а наше. Разведка. Немец за балкой копит силу, а когда ударит и куда — никто толком не знает. Штаб гадает, дивизия нервничает. Вот и надо узнать.

— Наконец-то, — отозвался Гурьев из угла, где точил нож. — А то приучились нас на танки бросать, будто мы пехота.

— Солдат должен быть универсальной боевой единицей! — процитировал Колька одну из моих фразочек еще Севастопольских времен.

— Разговорчики, — одернул майор. —