class="p1">— Идем, — направился к проемам. — Давай теперь по порядку, капитан.

— Есть, — отозвался я.

Мы с комбатом прошлись до третьего яруса — в этот раз он слушал внимательнее и активнее крутил головой. Остановившись у бойницы, Одинцов посмотрел на продолжающего лежать на холодном камне рядом с холодным штрафником Тимакова, потом повернулся обратно ко мне:

— Все, что рассказывал, изложи письменно и подробно, капитан. Толково.

— Есть, — козырнул я.

Изложу, авось пригодится, но в сравнении с тем чудовищным опытом, который дорого оплачивается в Сталинграде, мои выкладки погоды не сделают. Большой погоды, но может быть помогут кому-то выжить там, где выживать не положено.

* * *

— Туда его, падаль, — сплюнул Гурьев.

— Скатертью дорога, — поддержал Колька.

— Сам теперь на пулемет походит, — ухмыльнулся Аман.

Я сидел, полировал прицел «Мосинки» и не мешал народу злорадствовать тому, как под нами, на дороге, пара НКВДшников грузит в машину Тимакова. Командира засунули на заднее сиденье, закрыли дверь, и машина тронулась. Боровой сказал, что дальше будет трибунал и скорее всего зачисление в штрафники — комбат оказался нормальным мужиком.

Мог ведь и иначе поступить — связать штурмовиков и нас в одну операцию. Успешную операцию, за которую поощрение получило бы все командование. Теперь придется писать много бумажек, в том числе и объясняющих длинный карьерный рост Тимакова при Одинцове. Хорошо, что это — не моя проблема, я свою часть работы в виде рапортов, похоронок, представлений к наградам, званиям и прочему уже сделал, и даже первую половину обещанного комбату методического пособия написал — сейчас тут посижу, продолжающую немного гудеть голову проветрю и дальше писать пойду.

Наутро остатки роты собрали на построение, и строй вышел в два раза короче, чем был позавчера. Одинцов прошел вдоль, каждому пожал руку, каждому что-то сказал. Мы слушали и чувствовали, как много промежутков между нами — там, где раньше стояли Сёмушкин, Гладков, Гнатюк и другие. Слова были правильные, а строй — короткий.

Когда комбат отстрелялся, вдоль строя пошел Боровой с более важными объявлениями:

— Товарищи, — начал он, и в усталых глазах за толстыми стёклами что-то мелькнуло. — Скажу коротко, потому что времени мало. Немецкое наступление сорвано. Не у нас — по всему фронту. Под Сталинградом враг увяз и трещит, здесь, на Кавказе, дальше не прошёл. Части наши держатся стойко, зубы фашистской гидры выбиты, и она — слышите? — она покатилась назад. Теперь — всё. Теперь мы будем ее гнать до самого Берлина!

Уже? Я думал чуть позже по всему фронту эта благая весть разлетится.

По строю прошёл шорох — не крик «ура», а что-то тише и сильнее, вздох людей, которые полтора года ждали этих слов и уже почти отвыкли надеяться.

— Здесь — удержали, — продолжил политрук, указав рукой в сторону перевала. — Здесь — победили. Теперь нужно помочь Красной армии отогнать врага подальше от важнейшего город — Орджоникидзе.

— Готовьтесь, бойцы, транспорт уже в пути! — добавил комбат и ушел.

Следом ушел Боровой.

— А че, все⁈ — удивился Колька. — Уезжаем?

— Так все, свободны горы, — улыбнулся Дзагоев. — Не все, но рядом с нами.

— Ты иди лычки пришивай, — хлопнул я пацана по плечу. — Прямо так нас воевать не пустят, доукомплектуют.

Колька на секунду задумался и энергично кивнул, с места ломанувшись к сакле под гогот мужиков.

— Во зелень обрадуется, какой у них ефрейтор красивый!

«Транспорт» приехал такой же этим местам привычный, как сооруженные против Царя крепости — телеги. Мы погрузились, лошади с осликами и мулами тронулись. С неба сыпал мелкий, редкий снежок, привычный ветер норовил забраться под одежду. Гурьев сидел у борта и, высунув кончик языка и время от времени слюнявя карандаш, писал письмо семье Гнатюка. Рядом — трофейная металлическая коробка из-под табака, в которую мы сложили Гнатюковские награды и немного личных вещей.

Дорога петляла и жалась к каменным исполинам, снежные шапки упирались в небеса, путь наш шел вниз, и с каждым километром становилось немного теплее. В какой-то момент горы будто расступились, и нам открылась огромная армейская движуха — всюду сновали люди, ревели моторы, ржали лошади и скрипели телеги. После битв за перевалы и сакли масштаб оглушал и пьянил одновременно.

Дорога к городу была забита в три ряда, и поток этот не иссякал ни на минуту. Тягачи волокли пушки, которые в горы физически не затащишь — длинноствольные, тяжёлые, на широких станинах. Ползли грузовики с боеприпасом, с пехотой, с укрытым брезентом грузом. А на платформах…

— Танки! — ахнул Федька. — Настоящие!

— Наши! — поддержал Колька.

Потеплело от вида техники в груди и у меня — столько времени воюю, а настоящий танк только сейчас увидел! Пошла жара!

Пахло соляркой, дымом, лошадями и собираемой в кулак колоссальной силой. Мужики глазели по сторонам, как деревенские, впервые попавшие в город, и я их понимал — не каждый увидишь, какая за нашими спинами стоит сила. Здесь не отступали. Здесь собирались бить.

— Гляди, Васько, — Калюжный кивнул на бесконечную колонну. — Это ж сколько народу. И всё — сюда.

— Всё — сюда, — согласился я. — За нефтью немец припёрся, но хер ему.

Роту определили на постой в село на ближних подступах — вернее, в то, что от села осталось: половина хат стояла без крыш, иные без стен, и по улицам чёрными провалами зияли воронки, уже присыпанные снегом. Немец сюда дотянулся, потоптался и был отброшен, а село осталось, как остаётся всё, через что прокатывается фронт.

Нам достался край улицы: несколько уцелевших хат под одну ротную «казарму», пара сараев да ряд землянок, отрытых до нас кем-то и брошенных. Тесно, дымно, но с крышей и с печью — после ледяных ночёвок на перевале это была почти роскошь. Федька, как приехали, первым делом обошёл хозяйство, застолбил под кухню самую целую хату с уцелевшей печью и погнал новичков таскать дрова и топить, покрикивая на них так, будто сам не вчера был салагой.

— Обживайся, рота, — буркнул Дзагоев, оглядывая закопчённые стены. — Тут стоять будем, покуда немца от города не отвадим. А это не на день.

В горах рота гуляла относительно вольно: получила задачу от штаба — и делай как знаешь, потому что в тех скалах никакой начальник тебе через плечо не заглянет. Даже Тимаков здесь погоды не делал