на «платья» (то есть одежду) и талоны в столовую. Когда я осознал, что творится на станции, я снял с куртки звезду и направился к другому выходу, где меня ждал следующий представитель. На этот раз это оказалась женщина, от которой я во второй раз получил те же карточки.

В Праге я задержался на два дня. Поскольку я не мог разорваться надвое, с двумя жилищами делать мне было нечего, но я вполне себе получил два раза по сто крон и унес два набора одежды – надо сказать, что этих тряпок у них были полные склады. Что же до еды, я исправно заглатывал по два завтрака, два обеда и два ужина. Мой организм изголодался после лагеря и нуждался не то что в двойной, а в тройной порции еды. Помню, мне особенно пришлось по вкусу национальное чешское блюдо – кнедлики.

После двух дней в Праге я отправился в Краков. Я уже обогатился мешком тряпья и двумя пятилучевыми красными звездами. Это было первое зернышко моего послевоенного состояния.

Я прибыл в Краков, не зная, кто пережил войну и кто где живет. Я только знал, что до войны мой брат Дудек держал магазин сантехнического оборудования в доме 20 по улице Томаш, что во время оккупации на этот магазин был наложен арест и, возможно, там я что-нибудь узнаю. Я закинул мешок на спину и отправился на улицу Томаш. Магазин действительно был на месте, в магазине был мой брат, а за прилавком – главный продавец двенадцати лет от роду: мой сын Раймон[76], или, как все его тогда звали, Ремо. Наша радость была неописуемой, и это можно понять.

Мой брат также сиял от радости, но я вскоре омрачил ее дурными новостями. За шесть недель до конца войны нашего брата Бернарда (Бенека) забил до смерти (ножкой от стула) взбесившийся капо, поляк по национальности. Были и такие.

Все знали, что Варшава стерта с лица земли – по приказу Гитлера. И вот, проведя неделю в Кракове, я отправился взглянуть на Варшаву. Сразу же после войны, и еще месяцы спустя, люди путешествовали, не платя за проезд, – любой, кто хотел, мог сесть на поезд. Целые толпы грабителей – назовем их попросту ворами! – отправлялись в так называемые возвращенные земли[77], то есть в Нижнюю Силезию, и буквально потрошили квартиры, оставленные немцами. Грабеж был всеобъемлющим. После отбытия этой бешеной своры оставались голые стены. Они уносили даже сиденья и унитазы из туалетов. Ручки с дверей и окон. Зачем? Для чего? Полное безумие.

Я приехал в Варшаву. Я остановился на развалинах улицы Маршалковской и расплакался навзрыд. (Да, опять папа ревет – делать ему больше нечего!) Я попросту не мог понять, как можно вот так вот стереть город с лица земли. Какой уровень вандализма и дикости побуждает человека полностью разрушать то, что своим трудом строили целые поколения? Во время поездок в Германию я видел город Аугсбург, где не осталось ни одной живой души, не считая нескольких бродячих кошек, но дома там просто сгорели. А вот от Варшавы осталась только огромная груда обломков. Я жил в Варшаве до войны. В Варшаве я встретил твою мать и мою первую супругу. Мы уехали из Варшавы в Париж. В тот же вечер я вернулся из Варшавы в Краков.

В сентябре 1945 года ты уже ходил в школу, изо всех сил нагоняя отставание, вызванное оккупацией. Дудек сидел в тюрьме из-за неоправданных претензий некоторой группы бывших узниц. Магазином управляли Долек Горовиц и Тося. В доме на улице Детля, где они жили, царил настоящий колхоз. Мариан Григлевский и Эля, сестра Марыси Либлинг, жили в одной из комнат. В другой не было ничего, кроме кроватей. На одной из них спали Тося и Рома, на другой – Регина и Долек. На диване – Нюська[78] и Рысек. На другом диване – мы с тобой.

В то время у меня не было занятия. Не говоря уже о том, чтобы заработать денег – хоть сантим. Я одалживался у Тоси и вернул ей все, как только заработал хоть какие-то гроши. Долгое время мы оба столовались у Тоси, а готовила Регина Горовиц.

Дудек провел десять месяцев в камере предварительного заключения, прежде чем с него сняли все обвинения и освободили. Его защищал один из лучших адвокатов Кракова, специалист по уголовным делам – д-р Ашенбреннер. В вопросах права и юрисдикции он пользовался большой известностью в Польше. Чтобы как следует охарактеризовать постоянный психоз страха, царивший в лагере из-за коменданта Амона Гёта, адвокат защиты попросил разрешения у председателя суда привести несколько фактов, способных дать представление об атмосфере в лагере. Суд над Дудеком происходил до того, как Гёта и Здроевского экстрадировали и передали судам Кракова, так как, будь это позже, Дудека не судили бы вообще.

В 1945 году, через несколько недель после окончания войны, в порт Гамбурга прибыли несколько пароходов по приказу короля и королевы Швеции. Эти суда забрали несколько тысяч тех, кто пережил войну и выздоравливал в бывших бараках CC в Берген-Бельзене. Во время войны эти бараки служили для отдыха больных эсэсовцев. Все эти люди отправились в Швецию на так называемое восстановление за счет шведского правительства. Ни один из них не вернулся в Польшу.

Сразу же после войны – и так продолжалось несколько лет – народу хотелось восстановиться после оккупации и утопить воспоминания в водке и праздниках. Ночные заведения натурально брали штурмом, и повсюду набивалось вдвое больше людей, чем могло нормально там поместиться.

У меня были два приятеля. Одного звали Казио (уже не помню его фамилию), сейчас он живет в Каракасе, в Венесуэле, где очень быстро нажил огромное состояние, что в те первые послевоенные годы было не редкостью, причем во всем мире. Второй, Ромек Финк – ты хорошо его знаешь, а он тебя, но ты этого не вспомнишь, – сейчас живет в ФРГ, во Франкфурте-на-Майне. Каждый вечер мы отправлялись напиваться в ресторан «Феникс» на рыночной площади Кракова. Литр водки и три большие кружки пива. Пили мы так: глоток водки – глоток пива. Ничем не закусывая – все трое были для этого слишком бедны.

Основным развлечением были танцы, и на танцполе было столько увлеченных пар, что можно было даже и не мечтать сделать поворот на месте.

Когда я возвращался домой к часу или двум ночи, то, не включая свет в спальне, ложился рядом с тобой на диване (это был не удобный двуспальный диван, а маленькая узкая тахта). Ты каждый раз просыпался и говорил: «Папа, от тебя воняет водкой!» А я успокаивал тебя: «Спи, спи, Ремо, это тебе