удовольствием ежедневно отправлять нескольких человек на небеса и явно не собирался давать девушке уроки верховой езды. Он приказал начальнику OD (Ordnungsdienst) найти хорошего наездника из числа лагерных Häftling и закончил приказ по своему обыкновению: «Если не найдете такого за час, я прикажу вас повесить».

И они действительно нашли молодого еврея – красавца двадцати восьми лет по имени Корнхаузер, который раньше служил в кавалерии и выступал как наездник в цирке, хотя и отказывался это признавать.

Гёт распорядился изготовить для него очень красивую форму, высокие сапоги, жокейскую фуражку, и каждый день до полудня Корнхаузер покидал лагерь вместе с Майолой. Дорога вела к Краковскому лугу[57] и в Вольский лес. Через несколько часов они возвращались в лагерь.

Корнхаузер получил от Гёта приказ всегда держаться позади амазонки. Но никто не знал, как они ездили за пределами лагеря, ведь Корнхаузер вряд ли мог давать Майоле уроки, разговаривая при этом с хвостом ее лошади. Гёту он этого сказать не мог – для него существовал только один ответ: «Слушаюсь, комендант».

Однажды они опрометчиво въехали в лагерь через главный вход, держась рядом. Гёт, видимо, заметил это из окон особняка, который располагался точно напротив главного входа. Пока Корнхаузер спрыгивал с лошади и держал за поводья лошадь Майолы, чтобы она могла спешиться, Гёт вышел из резиденции.

«Na ja, schön, drehe dich um und lauf!» – крикнул он, что означало: «Ладно, ладно, поворачивайся и беги!» И несколькими выстрелами убил его на месте.

* * *

Однажды он приказал найти в лагере десять опытных женщин-машинисток. В лагере насчитывалось восемнадцать тысяч человек, и минимум 65% из них составляли женщины, так что это было не слишком сложно.

Когда отобранных женщин привели к канцелярии лагеря, Гёт стоял у двери. Он встретил их такими словами: «Это вы еврейские шлюхи, которые якобы умеют писать? Идите сюда, Сары».

Для него любая еврейка была Сарой, а любой еврей Соломоном. Что эти женщины печатали ночью – никто никогда не узнал.

Когда в пять утра они закончили работу, у здания их уже ждали Иван и шесть украинцев. Они отвели десять женщин на «горку хуев» и расстреляли.

* * *

Гёт без конца старался расширять и развивать свой лагерь, увеличивать его, постоянно выгоняя поляков из окрестностей, из их хижин и с прилегающих участков. У них было всего два часа на освобождение территории, и им разрешалось унести самое большее узел весом в двадцать килограммов. Мечтой Гёта было, чтобы Гиммлер посетил и его лагерь тоже.

Гиммлер посетил несколько лагерей, и даже делал это довольно часто, но, похоже, боялся показываться в генерал-губернаторстве. Впоследствии в Маутхаузене я имел удовольствие часами стоять на Appellplatz вместе с тридцатью тысячами других заключенных, пока этот выродок и величайший убийца всех времен посещал наш лагерь. Чтобы отметить это событие, нам подали суп с молоком и черносливом (напрочь червивым – на поверхности плавали крошечные белые червячки).

Однажды в лагерь доставили на грузовиках огромное количество досок. Их сложили во дворе, хотя могли привезти напрямую на место назначения, где заключенные без конца строили новые бараки. Но решение о доставке досок именно сюда было принято не без причины. Нужно было замучить две тысячи женщин, которые по двенадцать часов в день должны были носить (на правом плече, одна впереди, одна сзади) длинные доски на стройку. Две тысячи женщин образовывали гигантский круг.

Они спускались по левому краю луга и поднимались по правому, так что круг замыкался как обруч. За всем этим бредовым танцем наблюдал молодой эсэсовец, невзрачный тип лет двадцати пяти – двадцати восьми, не особенно высокий, с легкой краснотой в лице. Его звали Гросс. На его беду, его фамилия походила на фамилию главного еврейского врача, который постоянно стоял под виселицей, чтобы объявлять о смерти повешенных[58].

Среди женщин, носивших доски, была одна девушка. Лет семнадцати или восемнадцати, не то что хорошенькая – ослепительной красоты! Маленького роста, ладная, с прекрасными черными глазами, словно два алмаза. Ничуть не удивлен, что она привлекла внимание эсэсовца Гросса.

Он не заставлял ее работать. Она стояла рядом с ним, и они флиртовали как сумасшедшие. Так продолжалось несколько дней. По глазам и поведению Гросса было видно, что он все сильнее влюблялся в свою собеседницу и даже забыл, что она еврейка. Не знаю, и никто так и не узнал, кто донес об этом Гёту.

Однажды он приехал на своем белом арабском скакуне и остановился точно перед восторженной парочкой.

Гросс отдал ему честь: «Хайль Гитлер!» – и встал по стойке смирно.

– Что эта Сара здесь делает? – спросил Гёт.

– Считает доски, – смущенно ответил Гросс.

– Ну что ж, насчиталась, убей ее.

Пареньку ничего не оставалось, кроме как достать пистолет и убить девушку. На следующий день Гросса в лагере уже не было. Никто так и не узнал, что с ним стало.

Дудек был OD-Mann, и ему направили в лагерь тридцать женщин для Säuberungskolonne, или «очищающей колонны», а по-простому – метельщиц. Когда он направил этих женщин в разные места лагеря подметать, через час ни одной не было на месте. Одна пошла в барак постирать трусы, вторая отправилась сделать себе какую-то там кашу, а третья попросту улеглась. И все оставили метлы или лопаты где попало.

Дудек был вынужден носиться по всем баракам и искать их. Зачастую он избивал кого-то из них своей Reitpeitsche (нагайкой). Без сомнения, не раз ему случалось обзывать их «грязными шлюхами», и поэтому после войны его обвинили в садизме. В отличие от обвиняемого, ни одна из этих женщин не понимала серьезности своего поведения и того, насколько откровенно они подвергали всех смертельной опасности, и в первую очередь самого обвиняемого.

На суде над Дудеком[59] его адвокат, доктор Ашенбреннер, в конце своей речи привел ситуацию, похожую на случай Дудека, но она произошла с другим OD-Mann, и последствия были следующими.

Тот OD-Mann присматривал за ночной бригадой слесарей. У него под началом было сто пять человек, которые должны были постоянно присутствовать в мастерской (бараке) и работать там. Если кто-то хотел пойти в уборную, его записывали в журнал, и он должен был вернуться через пять минут и сообщить о своем возвращении.

В два часа ночи в барак ворвался комендант Гёт. Он возвращался с того, что мы называли «праздником», – одним словом, в доску пьяный. Он слегка пошатывался, но еще держался на ногах. Обычно после пьянки его врожденный садизм и преступные инстинкты усиливались вдвое. В таком состоянии он был способен расстрелять половину лагеря. Персонал лагеря, то есть количество заключенных, зависел от того, сколько