нагнулся и посмотрел под книгу. Его лицо выражало глубокую задумчивость.

Меж тем коты один за другим отвалились от миски и принялись кататься по земле, загребая лапами, вяло борясь друг с другом.

Ярцев в своем спецкостюме с длинными рукавами стоял в нерешительности.

— И это все? Будут они атаковать или нет? — с раздражением спросил он.

— Скорее, нет, — сказал Пилипенко. — Но этот дурацкий эксперимент все же, возможно, будет иметь результаты.

— Неужели? — удивился Клюев.

— По крайней мере, одно происшедшее в ходе эксперимента событие навело меня на кое-какую мысль... Доктор Минин, можно тебя на минутку?

Пилипенко отвел Минина в сторону и о чем-то вполголоса поговорил с ним. Коты продолжали резвиться под действием валерьянки.

17

На обратной дороге Минина забросили в судебный морг, все остальные вернулись в Управление. Жаров не задавал лишних вопросов, по опыту зная, что на этой стадии расследования его друг лишь только огрызнется в ответ. А то, что расследование почему-то вступило в новую фазу, было вполне ясно: иначе зачем отвезли Минина в морг?

Минут сорок просидели в кабинете следователя, словно в каком-то клубе: Жаров читал газеты, а Пилипенко с Клюевым играли в шахматы. Да это и вправду был клуб — продолжение тайной курилки в 5-й школе, бывшей женской гимназии, ее коридоров и классных комнат, которые когда-то были переполнены шустрыми гимназистками...

Во дворе затормозила машина, хлопнула дверь. Вскоре вошел Минин, в распахнутой куртке, с болтающимся шарфом и, как всегда, с бумагами в руках.

— Все так, как ты предполагал, — с порога сказал он. — Раны у Карасика ничем не примечательны, меж тем как раны старушки полны кошачьей слюны.

— Вот видишь, — сказал Пилипенко, обернувшись к Жарову, — этот нештатный эксперимент все-таки изрядно помог расследованию.

От внимания Жарова не ускользнуло, что его друг в этот момент легонько прищелкнул пальцами под столом. Значит, понял что-то важное, подумал Жаров, заметив также, что этот ключевой жест не всегда демонстративен.

— Что сие может значить? — спросил Жаров, невольно подражая архаичной речи Пилипенко.

— Не знаю, не знаю... — проговорил следователь, но журналисту было вполне ясно: все он теперь знает.

Ладно, если его не хотят посвящать в служебные тайны, он просто уйдет. Отправится в редакцию, что-нибудь вяло поделает там... Правда, и дел на сегодня не было никаких: текущий номер сверстан, а до следующего еще можно отдохнуть день-другой.

— Ты в контору или домой? — зачем-то поинтересовался Пилипенко и, получив ответ, утвердительно кивнул.

В одиннадцать часов ночи он появился на пороге редакционного офиса, или «конторы», как он переиначивал это слово.

— Думаю, нам есть смысл кое-куда прогуляться, — объявил следователь. — Это в центре, пешком.

Жаров накинул плащ. Ладно, раз так, он вообще не будет задавать никаких вопросов.

Они прошли мимо памятника Лесе и углубились в старые дворы нижнего города. Говорили о чем угодно, только не о насущном деле. Внезапно Пилипенко остановился.

— Это здесь, — объявил он.

Они стояли напротив одноэтажного дома с темными окнами. Ограда возле дома была кованой. Пилипенко потрогал вычурные завитки.

— Сразу видно, хороший кузнец, — сказал он.

— Что это за дом? — спросил Жаров.

Пилипенко косо посмотрел на него, проговорил:

— Скажем так: мастерская.

— Чья — кузнеца? Не этого ли Гущина, что за моей Лидочкой ходит?

— Точно. Этого.

Жаров встревожился:

— Ты что замыслил-то? Уж не собираешься ли туда лезть?

— Именно. А ну, подсади!

— Так, может быть, я с тобой? — без особой надежды пробормотал Жаров и получил в ответ отрицательный жест накрест поставленных рук.

Пилипенко занес ногу на ограду. Пожав плечами, Жаров помог ему подняться.

— А мне что делать? — спросил он уже через кованые листья и цветы.

— Стой на атасе. Помнишь, как за инжиром лазили?

Жаров, конечно же, все помнил. Глубоко засунув руки в карманы плаща и надвинув на глаза берет, он прохаживался по улице, поглядывая по сторонам. Инжир, конечно, самая вкусная ягода на свете. Хозяева, которых маленькие Вова и Витя обворовывали каждый сентябрь, для чего и с уроков сбегали, давно уже умерли. Их красавица-дочка вышла замуж, продала дом и уехала с мужем неизвестно куда. Дом перестроили, теперь там жил нувориш. Быстро, легко и бессмысленно изменился мир...

Жаров услышал шаги. Сквозь орнамент просунулась рука, положила на основание ограды длинный сверток, он металлически звякнул о камень. Затем над мертвым растительным царством возникла нога. Пилипенко перевалился через ограду. Жаров помог ему спуститься. Следователь забрал сверток и засунул его за пазуху.

— Что это? — поинтересовался Жаров, впрочем, не ожидая ответа, но Пилипенко охотно пояснил:

— Инструмент. С его помощью кузнец держит заготовку на наковальне.

— Что ты все темнишь? — с раздражением произнес Жаров. — Друг, называется.

— Так надо, — спокойно возразил Пилипенко. — Мы отлучимся ненадолго, а ты подожди в редакции. Когда закончим операцию, я все тебе расскажу. Будет у тебя совершенно улетная статья.

— Что? Неужто настолько опасное дело? Но я ведь и не в таких передрягах участвовал!

Пилипенко положил Жарову руку на плечо.

— Причина не в этом, поверь, — сказал он. — Просто там, возможно, будет происходить такое, что тебе не стоило бы видеть.

18

Нет, не сиделось Жарову в редакции. Покатавшись с полчаса в кресле, выпив крепкого кофе с коньяком, или же — коньяку с кофе (так щедро разбавил, что пойло получилось холодным), он торопливо натянул плащ и поймал такси.

Жаров не ошибся: милицейская «Газель» была припаркована невдалеке от дома с башенкой. Окна машины были темными, но там явно шла какая-то работа — в свете уличного фонаря мелькали тени. Жаров прирос к стволу каштана, издали наблюдая за «Газелью».

Дверь машины раскрылась, пассажиры вышли один за другим. Пилипенко Жаров узнал по его высокой худой фигуре, остальные были неразборчивы... Пять человек быстрым шагом направились в сторону дома, один из силуэтов показался Жарову странным. Когда все они гуськом двинулись по лестнице, попеременно попадая в желтый конус света от фонаря, Жаров почувствовал, что его рот сам собой раскрылся от удивления. Это было даже не удивление: Жаров просто одеревенел у ствола. Среди оперативников как ни в чем не бывало собственной персоной вышагивал Пустырник.

Дальнейшее представлялось каким-то сюрреалистическим кино, тем более что Жаров наблюдал все, что происходило, через окно Лидочки, будто на экране.

В комнате вспыхнул зеленый свет: так отображался Лидочкин ночник у изголовья кровати. Жаров горько усмехнулся и тотчас понял, почему Пилипенко не взял его с собой. Лидочка в постели была не одна, на подушке темнело бородатое лицо шкипера. Шкипер и Лидочка о чем-то говорили, поочередно указывая на дверь комнаты.