заболела голова. За стойкой дремала женщина лет шестидесяти. Сигарета торчала из угла её рта, пепел грозил вот-вот осыпаться на растрёпанную газету. Перед ней стояла кружка с остатками кофе, и всё в её позе кричало: жизнь задолжала мне денег, но я давно перестала их требовать.

Она подняла взгляд – медленно, лениво. Задержалась на синяках Оберона. На моих измученных глазах. На рюкзаке, набитом всем моим имуществом.

Выдохнула дым прямо в наше направление.

– Почасовая или на ночь?

Вопрос прозвучал так буднично, словно она спрашивала о погоде.

– У нас бронь, – сказала я, показывая экран с поддельным подтверждением. – На имя Джонатана Грэя. Номер семнадцать, одна ночь. Уже оплачено.

Женщина прищурилась. Недовольно цокнула языком – звук был резким, осуждающим – но взяла со стойки очки. Несколько мучительно долгих секунд она изучала экран, потом что-то вбила в древний компьютер.

– Грэй… – Она пробормотала себе под нос, просматривая записи. – Ага. Вижу. Оплачено онлайн.

Она зевнула – долго, демонстративно – и протянула ключ. Настоящий металлический ключ с пластиковым брелоком в форме… был ли это фламинго? Или просто розовая клякса?

– Второй этаж, направо. Завтрак с восьми до десяти, но не рассчитывайте на чудеса.

Холодный металл лёг в мою ладонь. Я сомкнула пальцы вокруг него – крепко, как вокруг спасательного круга – и схватила Оберона за локоть.

– Пошли, – прошипела я и потянула его к лестнице.

Мы поднялись на второй этаж. Ступени скрипели под каждым шагом – протяжно, жалобно, как предсмертный стон. Коридор встретил нас полумраком и затхлостью, пропитанной въевшимся запахом сигарет и чего-то кислого. Моя нога – та, что была сломана ещё вчера – ныла тупой болью, но я игнорировала её. Зелье Морриган сработало. Кость срослась. Я выживу.

Пока что.

Мы остановились у двери номера семнадцать. Я уже поднесла ключ к замку, когда Оберон произнёс с нарочитой невинностью:

– Кейт. Что означает "почасовая"?

Рука замерла в воздухе.

Я медленно к нему повернулась.

Он смотрел на меня с искренним любопытством. Янтарные глаза широко распахнуты, брови приподняты, губы слегка приоткрыты в ожидании.

Невинность. Чистая, незамутнённая невинность короля, правившего сотни лет.

Ага. Конечно.

– Это когда снимают комнату на час, чтобы трахаться, – выдала я ровно, глядя ему прямо в глаза.

Никакого смущения. Никаких эвфемизмов. Факты – они такие.

Его брови взлетели так высоко, что почти скрылись под золотыми прядями.

– О.

Пауза. Короткая. Насыщенная.

– Час, – произнёс он наконец, и в голосе прозвучало нечто среднее между искренним недоумением и плохо скрываемым превосходством. – Целый час. Полагаю, для смертных это… достаточно времени?

Я фыркнула и вставила ключ в замок.

– Час – это оптимистично. Для большинства десять минут уже праздник. А то и пять, если честно.

Тишина.

А потом – смех.

Низкий. Глубокий. Бархатный, как дорогое вино.

Он прокатился по коридору, осел где-то под рёбрами и зацепился там когтями, не желая отпускать. Я обернулась.

Оберон прислонился к стене, одна нога согнута в колене, плечо упиралось в облупленные обои. Он смотрел на меня с выражением чистого, неприкрытого восхищения. Губы изогнулись в усмешку – острую, как лезвие ножа.

– Десять минут, – повторил он, смакуя каждое слово. – Праздник. Как… жалко.

– Добро пожаловать в мир смертных, – я пожала плечами и толкнула дверь. – Здесь у нас низкие стандарты и высокие ожидания. Привыкай.

– Очевидно. – Он оттолкнулся от стены – плавно, грациозно, каждое движение было отточено веками практики – и сделал шаг ближе. Взгляд потемнел до янтарного. – У фейри другие стандарты, знаешь ли. Мы не ограничены хрупкостью смертной плоти. – Его взор скользнул по мне – медленно, оценивающе, от макушки до пят и обратно. – Мы можем продолжать столько, сколько пожелаем. Часы. Ночи. До рассвета и дольше.

Голос понизился, стал бархатным и опасным, полным обещаний, которые он не собирался держать.

Что-то горячее вспыхнуло в груди – быстрое, острое, непрошенное.

Я встретила его взгляд – прямо, без тени смущения – и усмехнулась.

– Как удобно, – произнесла я, и сарказм капал с каждого слова. – Жаль, что твоя легендарная выносливость фейри сейчас заперта в жалком смертном теле. – Пауза, чтобы слова впитались. – Так что, боюсь, тебе придётся довольствоваться теми же десятью минутами, что и всем остальным. Может, даже меньше, учитывая, что ты три месяца провёл в коме.

Золото его глаз вспыхнуло и потемнело до медного. Зрачки расширились – тёмные провалы в расплавленном янтаре.

Он сделал ещё шаг. И ещё. Остановился так близко, что я чувствовала тепло его тела и запах леса после дождя – дикий, первобытный, совершенно не из этого мира.

– Хочешь проверить? – Шёпот прозвучал как вызов. Как угроза. Как обещание.

Сердце пропустило удар – предательски, неуместно – но я не отступила. Ни на миллиметр.

Воздух между нами сгустился, стал электрическим, звенящим, невыносимым.

Я подняла подбородок – дерзко, вызывающе – и усмехнулась ему прямо в лицо.

– Нет, спасибо. У меня нет времени слушать твои оправдания, когда ты не справишься с обещаниями. – Я выдержала его взгляд. – К тому же, я видела достаточно мужчин, которые громко обещали часы страсти, а выдавали три минуты разочарования. Ты, Солнышко, не выглядишь исключением.

Его губы дрогнули. Изогнулись в медленную улыбку.

– Вызов принят, маленькая дерзость.

– Я не бросала вызов, – отрезала я. – Я констатировала факт.

– Конечно, – его голос понизился до шёпота, тёмного и бархатного. – И когда-нибудь, Кейт, – он склонил голову, взор стал звериным, – я докажу, что ты глубоко, глубоко ошибаешься.

Жар разлился по телу – предательский, опасный, совершенно неуместный.

Но я не дала ему увидеть это. Вместо этого я развернулась на пятках и шагнула в номер, бросив через плечо:

– Жду доказательств, ваше величество. Пока что счёт не в твою пользу.

Его тихий смех последовал за мной в темноту – низкий, обещающий, полный вещей, о которых я старалась не думать.

Чёртов. Самоуверенный. Невыносимый. Фейри.

***

Номер семнадцать встретил нас запахом затхлости и дешёвого моющего средства, который въелся в стены так глубоко, что никакое проветривание не помогло бы.

Комната была крошечная. Одна двуспальная кровать с покрывалом цвета увядшей розы. Тумбочка с облупившейся краской. Стул с треснувшей спинкой. Окно с грязными шторами, сквозь которые просачивался розовый неоновый свет – мигающий, тревожный, бьющий по нервам.

Я бросила рюкзак на кровать