тебя. Но ты проходи, конечно, — приглашаю его, будучи уверенным, что он откажется, съехидничает и сразу пойдет наверх, к себе. Я точно знаю, что взыгравшая в нем обида и гордость не позволит ему теперь сидеть вместе со мной за столом, когда у него на уме крутятся мои последние слова с мыслью о том, что ему в этом доме больше нет места.

Только я не учел, что Настя слышит нашу незамысловатую беседу. И слышит лишь слова, не понимая, на что я надеюсь. И надежда эта тает в следующий миг, потому что девочка громко отодвигает стул и поднимается. Привлекает этим внимание Кости, и тот вытягивает шею, заглядывая в гостиную.

— А, так ты здесь не один? У тебя гости?

— Сын…

— А знаешь, пап, я как раз голоден, так что с удовольствием составлю вам компанию, раз уж ты не против, — ухмыляется он, будто раскусил мой план, и делает несколько шагов вперед.

— А вот я против! — подает голос Настя и выходит к нам. — Марат, я не хочу сидеть с ним за одним столом. И вообще…

Костя выпучивает глаза, будто сошел с ума, и со злостью выплевывает:

— Ты? Здесь? А, я, кажется все понял. Ты выгнал меня из дома, чтобы привести сюда мою… Нет, эту дрянь! Вот как ты все обыграл, дорогой папочка?

— Закрой рот и не смей так говорить, слышишь? — Пытаюсь не выходить из себя, но его слова мигом выводят меня из равновесия.

— А

— Так это я дрянь? После всего, что ты сделал, я теперь дрянь? Да как ты… Нет уж, хватит с меня вас обоих. Знаете что, — кричит Настя, обходит нас за несколько метров и направляется на выход, — разбирайтесь тут сами, а я в этом больше не участвую.

— Нет, останься! — кричим мы с Костей в один голос, заставляя девчонку замереть как соляной столб. А я продолжаю: — Во-первых, не повышай на меня голос, щенок. А во-вторых, ты потерял эту прекрасную девушку, чему я несказанно рад, да. Ты ее недостоин. Тебе под стать такие же, как и ты сам. И отныне не твое дело, чем и с кем она будет заниматься, — киваю на Настю.

— Вот как? Для тебя собственный сын стал дерьмом?

— Нет. Я лишь говорю, что ты еще слишком мал и глуп, чтобы оценить, насколько замечательный человек дарил тебе свою любовь. Ты не способен этого понять.

— Замечательная? Да уж, она прям само великолепие, да, Настюш? Тьху! Мне мерзко находиться рядом с тобой. С вами обоими. Не зря говорят, что все Насти — шлюхи. И ты точно такая же, как все. Самая обыкновенная потаскуха!

— Ах ты ж, мелкий ублюдок! — цежу я сквозь зубы и рвусь к Косте, заношу раскрытую ладонь, чтобы ударить тыльной стороной ему в лицо. Но наглецу и здесь удается выкрутиться, сказав то, с чем трудно не согласиться хотя бы потому, что его слова задевают не только мои чувства.

— Э нет, папуля, даже не думай. — Он выставляет перед собой руки и самодовольно выдает: — Не меня тебе нужно наказывать, ведь это не я сплю с невестой своего сына! До такого я не опускался.

— Я все сказал, Константин! Так что прекрати нести чушь и выставлять себя жертвой. Эта девушка, — бросаю взгляд на Настю, — ничего тебе плохого не сделала и была верна тебе до последнего дня, пока ты, именно ты все не испоганил!

— Да она…

— Я не позволю ее оскорблять! Проваливай из моего дома! И чтобы ноги здесь твоей больше не было, никогда!

— Конечно, папуля, — язвит он, пятится назад и, перед тем как выйти за порог, бросает на меня последний взгляд и смачно плюет на пол. — Счастливо оставаться!

Он ушел, а меня все еще колотит дикий прилив адреналина. Я понимаю, что лучше всего было бы врезать этому наглецу, перешедшему все границы дозволенного, но кому от этого стало бы легче? Да, разговор закончился бы куда раньше, не было бы сказано так много гадостей, за которые мне теперь как минимум стыдно перед девочкой, выражение лица которой сейчас говорит гораздо больше, чем любые, самые искренние и чистые, самые правильно подобранные слова. Она разочарована во всем. В нас обоих и даже в себе. И очень жалеет, что согласилась встретиться сегодня со мной.

— Прости меня, пожалуйста. Я не должен был допустить всего этого. Прости за его поведение. Я должен был предвидеть, что подобное может произойти. Но это все неважно, пустое. Он ответит за свои слова, поверь мне…

— Поверить? Поверить тебе? — срывается девочка, сжимает кулачки и бьет ногой в пол. — Да как я могу поверить, если для тебя это все пустое?

— Настя, послушай…

— Не трогай меня! Не подходи! Я все поняла. Весь этот спектакль — часть твоего великого плана. Ты все подстроил, чтобы уничтожить меня! Я помню, что ты сказал меня тогда. Эти нападки, изнасилование, а потом мнимая забота, чтобы втереться ко мне в доверие, чтобы я начала думать, будто и правда хоть что-то значу. Все лишь для того, чтобы в конце концов ударить со всей силы! Месяц послушания, так ты говорил? Нет, Марат, это месяц моего страдания! Ты подлец. Самый настоящий подлец.

— Все не так, как ты можешь быть такое слепой? Просто выслушай, дай мне все объяснить.

— Убери свои руки! Прочь! — еще сильнее кричит девочка, а из ее глаз плещут слезы.

— Прошу тебя! Ты все не так поняла!

— Уйди, я сказала! — И бьет меня ладошкой по лицу. Бежит к двери и бросается за порог, бесконечно повторяя одно лишь «слепая», «слепая»…

— Да какого черта! Что за на хрен? — рычу я и сметаю со стола рядом с собой старую вазу. Она летит в стену и разлетается на мелкие осколки. Запускаю пальцы себе в волосы, до боли сжимая зубы. — Нет. Нет! Не закончится все так! — кричу и бегу за девочкой на улицу.

* * *

Быстро как могу спускаюсь по ступенькам и выбегаю за ворота, распахнутые настежь. Рыскаю взглядом по всем направлениям и не сразу нахожу уже вдалеке спешно удаляющийся силуэт Насти. Мчу во весь опор за ней, безрезультатно голося, чтобы она остановилась хоть на минуту. Догоняю и хватаю ее за руку.

— Подожди! Пожалуйста, дай мне все объяснить. Поговори со мной!

— Что еще ты хочешь мне сказать? Отпусти! — вопит она и вырывается. Но я резко разворачиваю ее к себе лицом, встречаясь с бесконечно опечаленными и залитыми слезами глазами. — Я поверила тебе, а ты…

Не позволяю ей договорить и,