во дворе. Девчонка прикрывала собой мальчишек, ее лицо, освещенное пляшущими отсветами пожара, было белее мела. Вокруг них, плотным кольцом, сжималась толпа. Бабы визжали, мужики угрюмо матерились, подбадривая друг друга.

— Ведьма! Отравительница!

— В колодец плюнула, тварь! У меня коза сдохла к вечеру!

— Выжечь заразу! Каленой сталью!

Камень, пущенный кем-то из задних рядов, глухо ударился о поленья в вершке от головы младшего брата. Улита вскрикнула, закрывая ребенка руками.

— Побойтесь Единого! — закричала она, срывая голос. — Я не подходила к колодцу! Весь день пластом лежала!

— Врешь, подстилка! Видели тебя!

Я ворвался в круг света, не сбавляя хода. У плетня валялся пастуший кнут с вплетенным свинцовым грузиком на конце. Рука сама потянулась к рукояти, которая легла в ладонь как влитая.

Кнут щелкнул в воздухе, рассекая пространство, и ожег плечи здоровенного детины, который заносил булыжник для броска.

— А-а-а! — взвыл он, роняя камень себе на ногу и хватаясь за спину.

Толпа шарахнулась. Я встал между ними и Улитой, поигрывая кнутом.

— Ну? — произнес таким тоном, что люди невольно отпрянули. — Кто следующий? Кто еще хочет показать свою удаль на беззащитной девчонке и детях?

— Ты… — просипел мужик с подбитым глазом, выступая вперед. — Ты чего, новик? Она же…

— Что она? — перебил я, делая шаг навстречу. Кнут снова взвился в воздух, щелкнув в сантиметре от его носа. Мужик отшатнулся и плюхнулся задом в грязь. — Отравила колодец? Ты видел? Или баба твоя нашептала, которой завидно, что у Улиты кожа гладкая, а у нее рожа как печеное яблоко?

— Григорий, не лезь! — визгливо крикнула тетка в пестром платке. — Она отказалась помогать! Мой Петенька животом маялся, я к ней пришла, а она — ни в какую! Гордая стала! Денег ей, видать, надавали!

Я развернулся к ней, чувствуя, как губы кривятся в презрительной усмешке.

— Отказалась? — я расхохотался, но смех заглох в глотке. — А вы, твари неблагодарные, не забыли, что было вчера? Вы сами сдали ее паладинам! Вы стояли на площади, лузгали семечки и смотрели, как с нее сдирают шкуру за то, что она спасла чужого ребенка! А сегодня требуете помощи? Да у вас совести меньше, чем у шелудивого пса!

Я резко обернулся к Улите. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, полными слез и обожания. Дура.

— А ты! — рявкнул на нее. — Я же велел тебе уходить! Почему еще здесь? Ждала, пока тебя поджарят, как курицу?

— Я… Я не могла собраться так быстро… — пролепетала она. — Ноги не держали…

— Не держали? — я снова повернулся к толпе, вскидывая кнут. — Слышали? Вчера она получила двадцать ударов плетью! Двадцать! Кто из вас, здоровых боровов, встал бы после такого? А вы говорите — к колодцу ходила. Да она с лежанки сползти не могла!

Толпа загудела, заколебалась. Страх перед моей яростью и очевидная логика начали пробиваться сквозь пелену стадного безумия. Но злоба, раз уж она вскипела, требовала выхода.

— Все одно — нагулянная она! — крикнул кто-то из темноты. — Мать ее гулящей была, и эта такая же! Яблоко от яблони! Нет им места среди честных людей!

Я скользнул взглядом по лицам и невольно запнулся.

В тени соседнего дома, стараясь не отсвечивать, замер Прохор, деревенский староста. Тот самый, что продавал мне продукты. Он мял в руках шапку, его глаза бегали, а лоб покрылся испариной. Рядом с ним, подбоченясь, стояла его дородная жена, та самая, что громче всех орала про отраву.

Но не это привлекло мое внимание. Теперь, когда во мне бурлила чужая сила, я видел мир иначе. Я видел нити. Тонкие, пульсирующие нити жизни, связывающие людей. И одна такая нить, слабая, едва заметная, тянулась от Улиты прямо к Прохору.

А еще я чувствовал запах. Запах дара. Того самого, слабого, целительского, который пробудился у девушки. Он исходил и от старосты, только был старым, задавленным страхом и годами притворства.

— Нагулянная, говорите? — я медленно направился к Прохору. Толпа расступалась передо мной, как вода перед носом корабля. — А скажи-ка мне, дядька Прохор, почему ты молчишь? Твоя жена глотку дерет, а ты в теньке прячешься?

— Я… Я ничего… — заблеял мужик, отступая.

— Ничего? — я подошел вплотную. — А ну, дай руку!

Не дожидаясь ответа, схватил его за запястье. Витамагия внутри меня отозвалась на контакт, подтверждая догадку.

— Люди говорят, мать Улиты гулящая, — произнес громко, не выпуская руки старосты и глядя ему прямо в глаза. — А я вот вижу другое. Вижу, что искра Единого, которой отмечена девчонка, досталась ей от отца. От того, кто всю жизнь прячет свой дар в землю, боясь инквизиции. От тебя, Прохор!

Толпа ахнула. Жена старосты поперхнулась воздухом, ее лицо пошло багровыми пятнами.

— Да ты что несешь, окаянный?! — взвизгнула она, бросаясь на меня с кулаками. — Мой Прохор — честный человек! У нас сын растет, наследник! А ты напраслину возводишь на уважаемого мужа!

Я отшвырнул ее руку, даже не глядя, и взглянул на мальчишку лет десяти, который жался к юбке матери. Упитанный, румяный, с наглыми глазками. И абсолютно пустой.

— Наследник? — я усмехнулся. — Эй, Прохор, внимательно посмотри на своего «сына». Ты ведь чувствуешь, да? В нем нет ни капли твоей крови. В нем нет искры.

Прохор побледнел так, что стал похож на мертвеца. Он перевел взгляд с меня на жену, потом на сына. Его губы затряслись.

— Ты… Лукерья… — прошептал он. — Ты же клялась…

— Не слушай его! — заверещала баба не своим голосом. — Это морок! Он колдун!

— Колдун здесь не я, — отрезал я. — А ты, Прохор, трус. Позволил гулящей бабе травить родную дочь. Смотрел, как ее бьют. Ты знал, что она твоя, и молчал. Твоя кровь в ней говорит громче любых слов. У нее твой дар! А ты променял ее на кукушонка!

Староста рухнул на колени прямо в грязь, содрогаясь от беззвучных рыданий. Вся его благополучная жизнь, построенная на лжи, разрушилась в одночасье.

— Уля… — прохрипел он, протягивая руки к девушке, которая все еще стояла у поленницы, прижимая к себе братьев. — Прости… Единый видит, я боялся… Луша грозила, что сдаст меня храмовникам, если признаю…

— И сдала бы! — рявкнула жена, понимая,