Девушка медленно собрала тарелки и, наконец, удалилась.

– Это его прислуга. Её зовут Орнелла. Она помогает повару на кухне.

– Я всё смотрю на твоего мастера и не могу понять, кого он мне напоминает? Уж больно лицо у него знакомое. Где я мог его раньше видеть?

– Смешной ты, Владимир Иванович, – еле слышно прошептала Лучиана.

– Почему смешной? – Владимир непонимающе посмотрел на свою спутницу.

– Ты так и не вспомнил, где ты его видел?

– Нет…

– Посмотри лучше. Он же просто твоя копия. Только волосы чуть темнее.

– Да?

Владимир вновь изумленно посмотрел на скульптора Конте…

* * *

– Я всё время удивляюсь, откуда в твоей голове столько крамолы? – негодовал Марио.

– Да в чём она, крамола?

– Чем тебе не угодили библейские сюжеты? Зачем ты решил ваять обычную женщину? Разве сие допустимо? Ты не боишься, что церковь осудит тебя?

– Ах, Марио, ты просто погряз в церковных догмах. Грядёт новое время, время светского искусства.

– Да уж, давно ли, оно грядёт? Уж было то и прошло. Флорентийские художники помнят злополучные «Костры тщеславия», когда горели лучшие светские полотна. Да, что там картины! Даже ткани, утварь, одежда, зеркала, духи и благовония, книги и скульптуры – всё тогда пожрал беспощадный огонь. Мрамор тончайший трещал в пламени! – Марио выкрикивал слова, нервно шагая по террасе. – Сгорели книги Овидия! И даже твой «Декамерон». Я видел эту книгу у тебя на столе!

– Да, полно вспоминать-то…

– Полно вспоминать? А сколько в этих кострах сгорело лучших образцов, созданных гениальными мастерами? Лоренцо уже тогда приблизил к себе всех талантов Италии и разрешил им творить не только на библейские сюжеты. И чем всё это закончилось? Ну? Скажи мне! Чем? На каждого Лоренцо Великолепного[9] всегда найдется свой беспощадный Савонарола[10]! – лицо Марио раскраснелось от волнения. – Всегда! Запомни это! И только церковь способна защитить настоящего художника. Только церковь. Да, и то не всегда…

– Зачем ты вновь мне всё это рассказываешь?

– Зачем? Память народная хранит предания о тех временах. А ты, легковерный и наивный, считаешь, что сие не может повториться на земле, где за каждым шагом любого смертного наблюдает «Святой престол»? Даже не сомневайся, что и нынешний папа может повторить подвиги Савонаролы. И добро бы самим не угодить за свои художества на распятие или костер.

– Хватит!

– А… – Марио поднял палец к небу. – Ты, верно, думаешь, что сам Сандро Боттичелли просто так, в угоду Джироламо, кинул свои лучшие работы, посвященные мифам, в кострище, в тот самый «Жирный вторник»? Просто так? Да?! Ты думаешь, что он не боялся, что и его самого могут распять и сжечь лишь за его талант?

– О, боги! Ну, зачем тогда человеку от рождения дается любой талант?

– Зачем? Чтобы славить бога нашего единого Иисуса, посредством своих творений. Ты даже сейчас, словно язычник, зовёшь к себе не Бога, но Богов… А между тем это ведь сам Господь и вложил в твои руки сей дар – творить и прославлять его в камне и на полотнах.

– Если бы сам Савонарола был признан безгрешным, то его бы тоже не казнили по приговору церкви. Его же повесили, а тело потом сожгли…

– Эка невидаль. Да вся Европа папская кострищами славна.

– Не те уж времена давно, мой друг.

– Ой, ли! Как же ты наивен до сих пор.

– Ну, что же. Пусть наивен я. Наивность – разве не чистота души?

– У взрослого мужчины? Помилуй, я бы согласился с подобной чистотой, если бы она украсила твою служанку Орнеллу. Но ты! Стыдись. Ты мастер! И мастер ты от Бога самого.

После долгой обличительной речи Марио тяжело опустился на стул и закрыл глаза.

– Ты хоть посмотри на него, – спустя несколько минут, осторожно начал Джулиано.

– Чего я в нём не видел?

– Да, посмотри же. Как он прекрасен! – Джулиано махнул рукой в сторону огромного белого камня, стоящего на деревянном помосте.

Марио нехотя поднялся со стула и медленно подошел к мраморной глыбе.

– Ты же знаешь, я не скульптор. Мое дело – палитра и краски. Мне сложно понять твою ажитацию.

– Нет, ты посмотри лучше, – Джулиано с восторгом разглядывал огромный кусок камня. Тонкие пальцы с трепетом касались гладких и острых углов светящейся на солнце глыбы. – Мне привезли его из самой Каррары, из Алуанских Альп, – выдохнул он. Недалеко от Монте-Пизанино, почти рядом с берегом Лигурийского моря, есть одна тайная пещера. Там камнетесы берут мрамор только для самого Бернини.

– А! – вскричал Марио. – Я знал. Тебе не дает покоя слава Лоренцо Бернини! Я понял, в чём дело. Ты завидуешь ему.

– Прекрати! – нахмурился Джулиано.

– Я-то прекращу, но ты! Слепец, ты жаждешь той же славы.

– Нет…

– Так знай же, что Лоренцо Бернини обрел славу не только благодаря своему мастерству, но и за связи со «Святым престолом»! О, он умеет вовремя польстить любому папе. Изваял папский лик – и, пожалуйста, ему сразу же дают все ценные заказы.

В ответ Конте лишь вздохнул.

– Если бы ты умел льстить так же, как это делает он, твое имя бы гремело не только на всю Флоренцию. Его знали бы даже в Риме.

– Да, пожалуй, что в лести я не большой мастак.

– А хочешь, я открою тебе страшную тайну?

– Какую? – напрягся Джулиано.

– Помимо связей и лести, твой Бернини удачлив лишь потому, что близко знаком с иной силой. И это далеко не «Святой престол».

– А с кем же?

– Опять твоя наивность, Джулиано. Порой ты хуже ребенка.

Он наклонился к уху мастера и прошептал:

– Бернини знается с самим Дьяволом! Не может человеческая рука ваять то, что делает этот мастер!

* * *

Раздался грохот.

После слов Марио Бруно неизвестно откуда на небе появилась туча, которая закрыла яркое Тосканское солнце. Вся терраса тут же погрузилась в холодный сумрак. Даже розовая бугенвиллия на крыше сделалась темно-синей, а веселый сад почернел. Заострились и сделались четче многие предметы. От круглых арок повеяло сыростью.

Владимир, сидящий рядом с Лучианой, вздрогнул. Его взгляд упал на вазу с фруктами. Ему показалось, что все они высохли, и из гнилого яблока извивался и лез отвратительный белый червь.

– Володя, очнись, – услышал он тихий голос своей подруги.

Теплые девичьи пальцы коснулись его запястья. Он тряхнул головой, и темное наваждение пропало. На небе вновь засияло солнце. А вилла Джулиано Конте вновь утонула в его щедрых лучах.

– Ты не устал? Тебя не утомила их премудрая беседа? – поинтересовалась его спутница.

– Нет, что ты. Мне интересен