Барселона медленно серела. Свет фонарей пробивался сквозь стекло, ложился на ковёр неровными квадратами. Но в комнате было тепло — не от батареи, а от того, что здесь сидели трое, которым сегодня досталось слишком много странного, и которые теперь просто давали друг другу передышку. Муська оставила еду в покое, отошла к краю кровати, потянулась всем телом — лапы разъехались, когти мягко царапнули ковёр, — и запрыгнула на покрывало. Устроилась поближе к Еве, поджала лапы, прикрыла нос хвостом и снова замурчала. Этот звук был такой простой, такой настоящий, что хотелось просто закрыть глаза и слушать его. И Ева, наконец выдохнула. Она доела суп, поставила миску на стол. В животе было тепло, в голове — не такая плотная, тяжёлая каша, как раньше, а просто усталость, от которой хочется лечь и закрыть глаза. — Если хочешь, можешь тут прилечь, — тихо сказала сеньора, будто прочитала её усталость без слов. — Я посижу. Просто посижу, чай допью. Ты отдыхай. Ева хотела сказать «я не смогу уснуть», но вместо этого просто кивнула. Она легла, не раздеваясь, подтянула к себе край покрывала и почувствовала, как рядом ровно дышит Муська — маленькое, тёплое, живое «тик-так», которое держит тебя на месте, когда весь остальной мир вдруг становится плоским и нарисованным. Ева не запомнила, как именно уснула. Только то, как ладонь лежала на тёплой кошачьей спинке, как под пальцами ровно вибрировало это тихое, упрямое мурчание — и как постепенно усталость перестала быть колючей, а стала мягкой, тяжёлой, как старое одеяло. Она уткнулась носом в край покрывала, вдохнула запах гостиничной ткани и провалилась в сон без картинок, в ту самую тишину. Сеньора посидела ещё немного, допила остывший чай, потом встала, тихо переставила пустую миску на тумбочку, чтобы ночью никто случайно не задел и не уронил. Она глянула на Еву — та лежала, поджав колени, как ребёнок, лицо во сне стало совсем другим, не напряжённым, будто сбросило маску, которую приходилось носить весь день. Рядом, прикрыв нос хвостом, ровно дышала кошка. Сеньора подошла к форточке, чуть прикрыла её — сквозняк усилился, начал тихонько позвякивать стеклом, — потом села в кресло у окна. Она не собиралась спать, думала просто посидеть, послушать, как за стеной ровно дышит город. Но Барселона ночью тоже будто выдохнула: шум машин стих, голоса пропали, остался только редкий гул далёкого трамвая да ровный стук собственного сердца. Глаза сами собой закрылись, и сеньора уснула прямо в кресле, уронив голову на плечо, так и не успев додумать мысль, которая весь вечер крутилась где-то на краю сознания: «Теперь она в безопасности. Хоть ненадолго». Проснулись они не разом. Сначала Муська — она первой подняла голову, прислушалась к чему-то, что людям не слышно: к шороху голубей на карнизе, к далёкому звону посуды в столовой, к тому, как по-другому дышит дом утром. Она потянулась, когти мягко царапнули покрывало, потом спрыгнула на пол, обошла комнату, деловито проверила, всё ли на месте, и запрыгнула на подоконник — погреться в первых лучах солнца. Солнце сегодня было другое. Не то плоское, бледно-жёлтое, без тепла, что вчера. Оно пробивалось сквозь стекло живым, золотистым светом, грело подоконник, делало пылинки в воздухе золотыми. Муська подставила спину, зажмурилась от удовольствия и тихонько мурлыкнула — будто говорила: «Ну вот, другое дело. Теперь можно жить». От этого мурчания и от солнечного пятна на щеке Ева и проснулась. Она открыла глаза и сначала не поняла, где находится. Комната была та же — узкие кровати, стол у окна, чашки, блюдце, в котором ещё виднелись следы бульона. Но воздух был другой: тёплый, с запахом нагретого камня и тимьяна. И в нём слышались живые звуки: где-то внизу хлопнула дверь, кто-то засмеялся, по улице проехал велосипед, звякнули ключи. Ева села на кровати, осторожно, будто боялась, что если сделать резкое движение, то этот нормальный, живой мир снова станет плоским. Муська повернула голову, глянула на неё своими жёлтыми глазами, будто проверяя: «Ты проснулась? Ну, тогда иди сюда, тут солнце». Сеньора пошевелилась в кресле, открыла глаза, несколько секунд смотрела в потолок, будто вспоминая, кто она и где, потом перевела взгляд на Еву и улыбнулась — устало, но по-настоящему:- Доброе утро. Прости, я думала, посижу, посторожу. А сама уснула. — Ничего, — сказала Ева, зевая. — Вы тоже устали. За окном Барселона была настоящая. Не картонная, не нарисованная. По улице шли люди, кто-то катил коляску, кто-то громко говорил по телефону на испанском, из кафе через дорогу пахло свежим хлебом и кофе. И этот запах — простой, земной, знакомый по сотне других городов — был такой правильный, что хотелось просто стоять и вдыхать его, пока не пройдёт дрожь, которая, оказывается, всё это время сидела где-то под рёбрами. Еве не хотелось сразу думать о том, что будет дальше — куда идти, что делать с чемоданом, с Муськой, с тем, что Павел где-то там, в Москве, наливает себе кофе. Сейчас было достаточно того, что она стоит у окна, рядом мурчит Муська, за окном пахнет хлебом, а сеньора смотрит на неё как на человека, которому тоже нужно время, чтобы отдышаться, собираться с мыслями. — Пойдём позавтракаем, — сказала сеньора, будто прочитала её мысли и поняла, что сейчас не нужны большие планы, нужны просто чашка кофе и тёплый круассан. — Тут внизу столовая открывается рано. И, думаю, Муське можно дать немного молока. Если она, конечно, согласится на молоко после вчерашнего бульона. Завтрак в столовой гостиницы был простой, но от этого — ещё более настоящий. На столе, стояли чашки с кофе, от которого шёл густой, чуть горьковатый пар, тёплые круассаны в бумажной салфетке, масло в крошечной фарфоровой розеточке. Для Муськи официантка (та же Карла, что вчера приносила суп, только теперь в её волосах застряла пушинка, будто она уже успела с кем-то поздороваться) принесла блюдце молока. Кошка понюхала, фыркнула, будто проверяла, не пытаются ли её обмануть, потом всё-таки принялась лакать — деловито, с достоинством, время от времени поглядывая на Еву. В номере сеньоры Мартинес чемодан стоял у стены — тот самый, с потёртой ручкой и маленьким розовым брелоком-сердечком, который Ева прицепила ещё в Москве, сама не зная зачем. Рядом на тумбочке лежали её документы: паспорт, билет, сложенная пополам распечатка брони гостиницы. И зарядка — та самая, с чуть надкушенным проводом. Ева подошла к чемодану, провела ладонью по крышке. Пластик был прохладный, шершавый, с мелкими царапинами от дороги. Она открыла замок, подняла крышку. Внутри всё