Но вот Павла ты просмотрела, хотя нет, не так... Он вполне адекватный молодой человек, и он действительно тебя любит, поэтому и оставил тебя в живых. Но контракт с нечистой силой, это не просто слова, он подписан кровью. — Павел "тёмный"? — И да, и нет! В этом воплощении он родился обыкновенным человеком, и до недавнего времени всё было хорошо, пока в его жизни не появилась ты — Ева. Вот тогда- то темные ему и напомнили про контракт, подписанный им в прошлой жизни, в конце семнадцатого века, где он был уважаемым человеком, у которого сын заболел оспой. И никакие лекари не могли излечить этот недуг. А наследник был единственным, а наследство было огромно. Вот он, и подписал контракт на пятьсот лет работы на них. Сын выздоровел и через два месяца убил своего отца. Хеппи энда тут не было. — Сеньера Мартинес, я не могу в это поверить. Никогда, никаким своим словом или действием, Павел мне не навредил. — Да неужели дитя мое. Неужели не помнишь запах дыма и костра? Кто дровишки то подкидывал? Ева, зажала рот руками. — То-то и оно! Тебе повезло в этот раз, он не доделал задание, которое было на него возложено, он не убил тебя, просто запер в подвале. И боюсь теперь за это поплатиться. У "тёмных" свои законы. — Можно мне воды? — Ева, не дойдя до гостиницы поняла, что силы её покидают слишком много получено информации, для которой нужны стальные нервы или хотя бы не пустой желудок. — Конечно Евонька, вот я дура глупая, нужно было сразу тебя напоить, а я кошелка старая, тебя тут разговорами донимаю. Пей, пей, моё солнышко, — Бормотала она, теребя край вязаной кофты. — Прости старуху. Сижу тут, пугаю тебя, а тебе бы сейчас в тёплую постель да под одеяло. У тебя губы синие совсем. Ева обхватила бутылку дрожащими пальцами и сделала несколько больших, жадных глотков. Вода была ледяной, с лёгкой металлической ноткой, и от неё сразу прояснилось в голове. — Утром вы тоже не просто так к нам заходили? — Верно, мы нужно было просканировать Павла, мои подозрения подтвердились. За ним нужен был глаз да глаз. Но в то утро, когда ты пропала, я потеряла вас из виду. И видимо не просто так, вас от меня укрыли темной пеленой. Только сегодня я смогла пробраться. — Прошептала она. — Есть такие места в мире, где граница тонкая. И есть люди, которые умеют по эту сторону оставаться, а по ту — видеть. Я из таких. Не ведьма, не колдунья, нет. Просто… чувствительная. С детства всё это чувствую: где тьма сгущается, где следы остаются. Сначала думала — воображение. Потом поняла: если не замечать, оно тебя само найдёт. Она подняла голову, и в её глазах была такая усталость, будто она не спала несколько жизней подряд. — Я за Павлом стала наблюдать. Сначала просто чувствовала: тянет от него темью, но сквозь неё — человеческое, живое. И это живое сопротивляется. А днем, когда ты пропала, я пришла специально — проверить, не прорвалось ли то, другое, окончательно. Хотела понять, остался ли в нём хоть клочок воли. Но стоило мне подойти к вашей комнате, как воздух стал густым, как кисель. Слова застревали в горле, ноги, будто к асфальту прилипли. Меня отпихнули, Евонька. Мягко, но так, что не поспоришь. Закрыли от вас. Он собирал вещи, забрал свой и твой чемодан и документы, а дойдя до мусорки, оставил твой чемодан с сумочкой там. Я, не долго думая, когда он скрылся из виду, вещички твои отнесла к себе. Ева сама не поняла, как ноги шли точно за Мартинес. Она шла и просто старалась ни о чём не думать: смотреть на асфальт, считать трещины, не давать мыслям сбиваться в ту плотную, тяжёлую кучу, от которой становилось трудно дышать. До гостиницы было пять минут ходьбы, но одна мысль о том номере — дверь, ключ, тишина, где слышно, как ты глотаешь воздух, — сразу делала шаги ещё тяжелее. На улице было сухо и ясно, будто кто-то взял и вытер небо до блеска. Солнце уже клонилось к закату, свет был ровный, бледно-жёлтый, без всякого тепла. От этого ровного света всё казалось чуть плоским, как на старой фотографии: дома, деревья, даже прохожие — будто вырезанные из картона и расставленные по местам. Сеньора шла чуть впереди, время от времени оглядывалась — не с подозрением, а так, будто боялась, что Ева вдруг развернётся и исчезнет. — Ты не думай, я тебя ни к чему не склоняю, можешь, конечно идти к себе — повторяла она, хотя Ева ни слова не сказала против. — Но знаешь, тебе поесть надо. И посидишь немного. Там диван скрипучий, но сидеть можно. — Я не против, идемте к вам. Есть очень хочется. В номере, сеньора щёлкнула выключателем, и свет загорелся тусклый, желтоватый, отбрасывая длинные тени. Ева опустила кошку на пол. Та не рванула в угол, не стала метаться по комнате, а просто села посреди ковра, выгнула спину, потянулась всем телом — и тут же принялась вылизывать лапу, будто ничего особенного не произошло, будто она каждый день заходит в гостиничные номера. Сеньера распахнула форточку. В комнату проник ровный, пустой воздух большого города, который сегодня будто забыл дышать. Но он был свежий, и это уже было лучше, чем запах дезинфекции. Вскоре в дверь постучали. Официантка из столовой — молодая, с веселыми глазами, с бейджем, на котором криво было написано «Карла», — принесла поднос: две миски супа с вермишелью, хлеб в бумажном пакете, чайник, чашки и блюдце с печеньем. Муське, так Ева назвала кошку, тоже налили супа. Она насторожилась, поводила носом, потом склонила голову набок — так, будто решала сложную задачу. Принюхалась ещё раз, коротко фыркнула, будто проверяла, не издеваются ли над ней, и вдруг принялась есть — быстро, деловито, время от времени поглядывая на Еву, словно хотела сказать: «Ну вот, другое дело". — "Если бы не Муська... Эти два дня были бы сущим кошмарном. "- Ева погладила прогнувшуюся спину и наконец, взялась за свою миску. Ложка звякнула о край, звук вышел неожиданно громкий в этой тихой комнате, но от этого даже стало чуть спокойнее: вот он, звук, он настоящий. Она зачерпнула суп, подула, попробовала. Он и правда уже остыл, стал просто тёплым, не обжигающим, но это было неважно. Важно было то, как тепло медленно растекается внутри, как плечи понемногу опускаются, отпуская груз прожитых дней. За окном