при каждом новом приступе, который накатывал, как прибой, — то отступал, оставляя после себя тупую, выматывающую тяжесть, то снова поднимался, сбивая дыхание. И тут снизу, с улицы, донёсся звук — сначала едва слышный, потом всё более отчётливый. Сирена. Ева выпрямилась так резко, что в глазах потемнело, и поспешила к окну. Она отодвинула занавеску и выглянула вниз. У подъезда, мигая синим, стояла машина скорой помощи. "Они здесь. Они правда здесь", — пронеслось в голове. Ева отпустила занавеску и сделала шаг к прихожей, потом ещё один. Ноги были ватными, непослушными, но она шла, держась за стены, за косяки, за всё, что попадалось под руку. В проёме появились два человека в синей форме, с сумкой. Врач — женщина с короткими волосами и внимательными, спокойными глазами — сразу всё поняла по её лицу, по позе, по тому, как она держалась за живот.

— Вы звонили? Расскажите, что болит, — голос у неё был ровный, без лишней суеты.

— Острая боль внизу живота… Отдаёт в поясницу… Я беременна, двенадцать недель…

Врач кивнула, не тратя время на пустые утешения, и сразу перешла к делу.

— Мы повезём вас в стационар, для безопасности, — сказала врач, закончив первичный осмотр. — Там сделают УЗИ и всё проверят. Договорились?

Ева кивнула. Страх никуда не делся, он сидел где-то под рёбрами, холодный и колючий, но рядом были люди, которые знали, что делать, и этого пока было достаточно.

— "Я вернусь, — мысленно Ева попрощалась с кошкой. — Сначала разберёмся, а потом — вернусь".

Медики бережно поддержали её с двух сторон, и они двинулись к выходу, вниз по лестнице, туда, где у подъезда мягко мигали синие огни медицинской скорой помощи.

Двери больницы показались неожиданно быстро — широкие, автоматические, с яркой вывеской приёмного покоя. Машина остановилась, двери распахнулись, и навстречу шагнули ещё люди в медицинской форме. Кто-то что-то коротко сказал, колёса носилок мягко покатились по ровному полу, вокруг зазвучали чёткие голоса.

— Меня зовут Ольга Сергеевна, я акушер-гинеколог, — сказала женщина в зелёном халате, и тёмных очках. — Мы вам сейчас "Папаверин" сделаем, и на УЗИ пойдем.

Взгляд зацепился за очки, сквозь них не было видно глаз, да и думать про детали сейчас не было сил.

— Хорошо, — выдохнула Ева, и это «хорошо» прозвучало жалко и тихо, но она всё равно сказала его вслух.

Её быстро переложили с носилок на кушетку — движения были отработанные, чёткие, никто не дёргал, не торопил сверх меры. Кто-то из медсестёр привычно, без лишних слов, закатал рукав, протёр кожу спиртовой салфеткой. Холодок укола прокатился по руке, и почти сразу по телу растеклось то самое знакомое ощущение полёта. И вместо того, чтобы просто притупить боль, по телу растеклось странное, невесомое ощущение полёта: будто Ева вдруг стала легче воздуха и теперь держится над каталкой, а не лежит на ней. Мир чуть поплыл по краям, звуки отдалились, стали гулкими, как будто она слушала их сквозь толщу воды.

Олега Сергеевна, подала медсестрам знак и те, в свою очередь закрыли дверь на ключ. Врач, сняла очки... За ними скрывались глаза, густо обрамлённые ресницами, а за ресницами — зрачки, они были чернее ночи, в них читалась тьма, глубокая и бездонная, в которую можно было провалиться, если смотреть слишком долго. Ева попыталась отвести взгляд, но не смогла: эти глаза, будто держали её, не отпускали, вытягивали из неё остатки воли.

— Привяжите её. — Врач, показала медсёстрам на мои запястья и дала бинты. — Ты сделала правильно, что приехала, — голос Ольги Сергеевны звучал ровно, но в нём слышалось что-то чужое, гулкое, будто слова рождались не здесь, а где-то далеко, под землёй.

— Мы знаем, что тебе страшно. Мы знаем, что ты устала. Скоро мы освободим тебя от этого бремени, которое ты носишь. Не по своей воли ты оказалась в данной ситуации, тебя заставили.

Страх уже расправил крылья внутри, тяжёлый, липкий, знакомый до тошноты: так бывает, когда понимаешь, что реальность вдруг стала податливой, как глина, и может вылепить из себя что угодно.

"Что она говорит, это не бремя, это дитя!" — Мысли были заторможены, хотелось проснуться и не видеть этот страшный сон.

Медсёстры отошли к стене и встали там неподвижно, как фигуры в старом чёрно-белом кино: лица размытые, движения чуть замедленные. В комнате повисла такая тишина, что Ева слышала собственное дыхание — неровное, сбивчивое, с хриплым присвистом на вдохе. Врач снова к ней, и в её чёрных, бездонных зрачках, Ева вдруг увидела, как будто тьма собирала воедино все её мелкие, дневные страхи и делала из них что-то огромное, голодное.

— Не надо бояться! — Голос Ольги Сергеевны звучал так, будто шёл сразу отовсюду, со всех сторон, даже изнутри головы. — Страх только мешает. Он делает тебя тяжёлой, а тебе сейчас нужно быть лёгкой. Ты же чувствуешь, как стало легко после укола? Как будто тебя почти нет?

Ева хотела сказать «нет», хотела крикнуть «не подходите ко мне», но вместо этого губы сами собой прошептали: "Михаил, ну где же ты…". Слова прозвучало жалко, тоненько, растворилось в этой гулкой тишине.

— Он не придёт, — голос по-прежнему шёл отовсюду, даже изнутри, как будто кто-то шептал прямо в висках. — Он и раньше не приходил, когда было нужно. Ты же помнишь?

Но Ева уже не слышала. Сквозь накатившую дурноту, сквозь ощущение, что её тело то становится невесомым, то наливается свинцом, Ева поняла, что отделяется от тела... Она почувствовала, как её будто вытягивает из собственной кожи — не резко, а медленно, с тягучим сопротивлением, будто она — вязкая смола, и кто-то тянет её вверх, прочь от кушетки, от этого гудящего, вездесущего голоса. Она видела себя со стороны: бледная, с вцепившимися в простыню пальцами, с тёмными кругами под глазами; видела, как по щеке ползёт одинокая слезинка, оставляя за собой влажную дорожку. Ева, висящая где-то под потолком, глядящая на своё тело снизу, заметила, как рядом с ней появилось облачко, маленькое, сформированное, с чистой душой. Оно — лёгкое, дрожащее по краям, будто сотканное из самого первого вдоха, из того самого момента, когда мир ещё не успел ничего тебе пообещать и ничего не успел отнять. Оно тихонько пульсировало — и Ева вдруг поняла, что этот ритм не