к культу, то даже разрешения не спросят. Таким людям не важно, хочешь ты к ним присоединиться или нет. Если они решат, что ты им очень нужна, они могут попытаться тебя… — я попытался найти более мягкий синоним слова «похитить» — … завербовать. А способы у них бывают разные. Сначала могут посулить золотые горы. Если не получится — начнут давить. Могут угрожать твоим близким. Могут шантажировать. А если и это не сработает… — я помедлил. — Некоторые умеют ломать личность. Делают так, что человек забывает, кем он был, и становится послушным инструментом в их руках. Похищают, держат в изоляции, мучают, пока дух не сломается. А потом заново «учат» тому, что им нужно, вкладывая в человека верность к культу.

Гуля побледнела, но взгляда не отвела. Её губы сжались в тонкую полоску.

— Но я не позволю этому случиться, — сказал я твёрдо. — Я сейчас пойду и просто поговорю с этими людьми. Убедительно объясню, что им лучше забыть дорогу в нашу деревню и никогда больше не интересоваться ни тобой, ни нашей семьёй. Они уйдут и проблема исчезнет.

Гуля медленно кивнула. Я поднялся, легонько потрепал её по макушке и повернулся, чтобы уйти. На этот раз она не стала меня останавливать и сразу скрылась за дверью дома.

Я вышел за калитку и сразу же столкнулся со старостой. Сгорбленный старик Урм стоял, опершись на свой посох, но сегодня в нём не было и следа обычного добродушия, присущего всем жителям Равнинной. Лицо его было серым от гнева, а глаза смотрели жёстко и прямо.

— Китт! Тебе уже говорили?.. — спросил он вместо приветствия.

— О практиках, что остановились в деревне?

— Они не «остановились»! — Урма как прорвало — староста сплюнул под ноги, что в исполнении всегда спокойного человека было жестом невероятного гнева. — Они уже устроили беспредел! Зашли в дом к Луке, запугали его семью и вышвырнули на улицу. Сказали, что им нужно место для постоя. Лука пытался возразить, его избили так, что он теперь кровью харкает. А дочка его, Лия… — голос старика дрогнул. — Ты ведь знаешь Лию? Она… она до сих пор в доме.

Я почувствовал, как внутри колыхнулась новая волна гнева. Девчонка всегда улыбалась, когда я проходил мимо их дома, предлагала попробовать свежие лепёшки и прибегала к Фаэлине за розами. Я помнил её смех — звонкий, как колокольчик. Когда мы приехали сюда, ей было десять, а сейчас лет семнадцать, наверное.

И вместе с тем понятно, зачем трое взрослых мужиков оставили себе девчонку.

— Почему не сказали мне сразу? — спрашиваю и сразу же понимаю, почему. Потому что я скрывал свою силу, и даже деревенские не знали толком, на что я способен. Вылечить простуду могу, как и на пределе своих невеликих сил сварить заживляющее зелье. Но что может противопоставить боевым практикам обычный зельевар?

— А чем ты можешь помочь? — с недоумением спросил Урм, и сразу добавил. — Ты не подумай, мы не беззащитны. У нас есть охотники, а пара мужиков когда-то служили в городской страже. Есть практики, которые прошли закалку и могут постоять за себя. Да, у нас нет людей, сравнимых по силе с этими ублюдками, но с луками и арбалетами, да ночью, когда те спать лягут… Я пришёл просить тебя о помощи, Китт. Ты не обязан, но мы будем рады, если ты встанешь с нами плечом к плечу.

Он смотрел на меня с надеждой, но не унижался до мольбы. Старик предлагал мне место в общем строю, не зная и не догадываясь, что я могу разобрать по кирпичику не только этот дом, но и всю деревню, если захочу. И даже не вспотеть.

Я медленно кивнул.

— Хорошо, Урм, я помогу. Только дай мне сначала попробовать решить дело самостоятельно. Если не получится, тогда и поговорим о твоём плане.

Старик испытующе посмотрел на меня, потом кивнул.

— Только будь осторожен, сынок. Не хватало только и тебя из того дома вытаскивать.

Он развернулся и ушёл, а я двинулся к дому Луки, не собираясь ждать ночи и поджога.

Этот дом стоял на отшибе, у самого леса. Когда я подошёл ближе, то услышал приглушённые мужские голоса и тихий, сдавленный плач. Я сжал зубы, уже точно зная, что происходит внутри, и жалея о том, что моя способность показывает мне все настолько подробно.

Входную дверь изнутри не заперли. Я толкнул её и вошёл.

Внутри царил хаос. Разбросанные вещи, осколки разбитой посуды на полу. В углу, вжавшись в стену, сидела Лия. Платье девушки было разорвано, волосы спутаны, а на лице застыло выражение человека, для которого сегодня умер весь мир. Пустые, остекленевшие глаза смотрели в никуда, и даже когда я вошёл, девушка не пошевелилась. Просто продолжала беззвучно раскачиваться из стороны в сторону.

В глубине моей души шевельнулось что-то темное, злое и очень голодное.

Почему они это делают? — спросил я сам себя, хотя ответ был очевиден.

Потому что думают, будто могут поступать так, как им хочется, — ответил внутренний голос. — Ты ведь тоже так жил, когда чувствовал за собой силу. Разве нет?

Я замер посреди разгромленной комнаты, глядя на Лию.

Крайслеры, — продолжал внутренний голос. — Вспомни, как ты отнял у них гвардейцев. Как пришёл в их филиал, превратил людей в тварей и перебил. Взял силой то, что тебе не принадлежало. Просто потому, что мог.

Я стиснул зубы. Да, было дело.

А королевский лицей помнишь? Ты взял и прочел книги, хотя тебе не разрешали этого. Считай — украл знания, которые принадлежали не тебе. Забрал дракона у своих же приятелей, у тех, кто ходил с тобой в Лес Туманов, кто прикрывал тебе спину. Ты убедил себя, что так будет лучше, что против Диких земель нужно бросить все силы, но ответь — может, ты просто захотел себе дракона? Разве ты не такой же? — голос стал тише, вкрадчивее. — Ты тоже брал силой то, что хотел, когда мог. Чем ты отличаешься от этих троих?

Я посмотрел на Лию. На пустые глаза девушки, на синяки, проступающие на запястьях.

Да, я эгоист, согласен. Я брал чужое, поступал некрасиво и не всегда по совести мягкого человека из двадцать первого века. Но я не превратился в местного практика. Я не считаю обычных людей скотом, недостойным толики моего времени. Я никогда не трогал тех, кто