Ян, замерший на одном колене и смотревший вниз, в землю, продолжал.

— Московит ведет примерно десять тысяч конных. Они заняли Дорогобуж два дня назад. Пехота его отстает. Но думаю… Думаю дня через три, может четыре уже будет там. Сейчас она уже точно в Вязьме.

— Пехота? Сколько же их? — Дорогостайский задал вопрос, который был на языке у всех.

— Этого я не знаю. Пехоту под Вязьмой я не видел и не считал. Но… Но полагаю, славные рыцари, что ее не меньше, чем конницы. Есть наемники, немцы и шведы. А еще там холопы, и их тоже тысяч десять.

— Двадцать тысяч пехотинцев. — Протянул Вейхер, отвечавший как раз за наемников в стане войска Сигизмунда. — Если там десять тысяч холопов, то за неделю-две они перекопают весь берег Дона и укрепят Дорогобуж так, что… Любая атака потонет в крови. Московиты что — что, а рыть умеют, как сущие кроты.

— Если все так как ты говоришь, то где же войско Жолкевского? — Холодно спросил Сигизмунд.

Ответ витал в воздухе, но шляхта не хотела в это верить. Казалось это немыслимо, невозможно, безумно и как-то бессмысленно. Больше десяти тысяч собратьев, лучших из лучших. Почти половина крылатые гусары, растворилась где-то на востоке в этих бескрайних, беспросветных лесах.

— Мой король. Я… — Ян поднял голову. Голос его был полон скорби. — Дальше мои слова не имеют подтверждения. Я сам не видел, не мог видеть…

— Говори.

— Войско Жолкевского прошло через Вязьму. Последний вестовой, что добрался ко мне, поведал, что они прошли исток Москвы-реки и впереди их ждет противник. На Смоленской дороге. Где-то близ Можайска.

Стояла мертвая тишина, шляхта слушала, лица их кривились.

— Потом, еще до прихода к Вязьме московитов ко мне привели одного мальчишку. Он назвал себя Кшиштоф Бонар. Он был гусар из Олькуша. Состоял в хоругви Александра Зборовского. Черной. Он поведал мне, что… Что все рыцари мертвы.

Тут начался настоящий хаос. Братья Потоцкие вскочили, орали что-то, как безумные. Маршалок откинулся назад, выругался, обхватил голову руками. Вейхер тряс головой. Остальные шляхтичи потрясали кулаками и выдавали бессвязные злые фразы. Обвиняли Сапегу во лжи.

— Тихо! — Вскинул руку Сигизмунд. — Тихо, братья. Тихо.

— Клянусь богом, мой король. — Продолжил Сапега. — Я не поверил ему. Я посадил его под замок, как умалишенного. Думал это дезертир. Хотел подождать каких-то сведений. Выждать день или два. И тут… Тут явились московиты. Тогда. Тогда я допросил этого Кшиштофа еще раз. И он… Он сказал мне о многом.

Сапега, повысив голос и прорываясь через негодующие вопли пересказал вкратце то, что поведал ему молодой крылатый гусар.

— И где же этот человек?

— Я не знаю. — Пожал плечами Ян. — Он… Он бежал, как мне кажется, и попал в лапы русским.

— А почему ты не послал вестовых?

— Я посылал. — Сапега вновь опустил глаза. — Я писал письма. Но… Но в окрестностях Вязьмы и Дорогобужа, как я сообщал раньше, действует несколько банд. Это местные дворяне, которые отлично знают все эти проклятые леса. Полагаю… — Он перекрестился. — Наши братья, мои верноподданные, были пойманы и убиты. Большой отряд, чтобы он точно пробился к тебе, мой король, я послать… Не догадался. Моя вина. А потом было уже поздно.

Повисла тишина. Шляхта была шокирована, зла, раздражена. Старший Сапега смотрел на своего племянника с полнейшим непониманием, а что делать дальше. Пожалуй, лучше бы он погиб там в Вязьме, вступив в неравный бой с этим очередным московитским цариком. Больше толку было бы для семьи. А сейчас, сейчас что?

Король в ярости. Эта тысяча человек, что привел Ян, под подозрением.

Это настоящий хаос в военном лагере. А смятение на войне — первый признак поражения.

Нет, это не Сапега обхитрил московита и ушел, это Игорь Васильевич специально все так провернул. Ему нужна паника здесь. Нужен разброд и шатания. И тут старшему Сапеге пришла в голову очень неприятная, но весьма толковая мысль. А может быть. Может быть? На этой панике удастся как-то выехать и выиграть? Смоленск! Этот город нужен только Сигизмунду. Речи Посполитой он не особо — то сдался. Великому Княжеству Литовскому от того, что король возьмет его, пожалуй только хуже. Мощный экономический центр, неподконтрольный им. Прямо рядом, под боком.

Может из всего этого навалившегося дерьма можно вырастить вполне толковую поросль?

— Родич мой. — Процедил Лев. — И о чем же ты говорил еще с этим Игорем?

— О многом. Он хотел знать о наших силах под Смоленском.

— И ты, конечно же… Молчал? — Выдавил Сигизмунд, бросив злобный взгляд на канцлера литовского

— Нет, мой король. Но я сказал только то, что этот московит и так знал. Заруцкий. Предатель. Он многое рассказал. Игорь знает про то, что к нам идут пушки. Он знает, что… Что у нас перебои со снабжением и жалованье наемникам…

Сигизмунд сморщился, вскинул руку, приказывая остановиться.

— Так, может быть он что-то передал? — глаза его сузились. — Может он просит мира? На каких условиях.

— Мой король. Я не хотел бы… Это… Это…

— Говори, это приказ! — Сказал, как отрезал, Сигизмунд.

— У меня с собой письмо к тебе, мой король. И этот московит, он… Он… Он вызывает тебя на суд божий.

Что тут началось…

А Лев Сапега откинувшись от стола переглянулся с маршалком. Тот кивнул ему, в знак понимания происходящего. Этот Игорь был чертовски умен. Он ставил короля в нелепое, неловкое положение. Заставлял принимать неприятные решения.

И Сапеге и Дорогостайскому было понятно, что Сигизмунд не согласится. А это, как-никак, подрыв авторитета короля. А еще, Сигизмунд не сможет, не в силах собрать войско и повести его к Дорогобужу. Если он это сделает, то так ослабит осаду Смоленска, что рискует, вернувшись из похода, начать все сначала. Деньги подходят к концу, войско бродит и частично превратилось в разбойников, лучший из полковников, коронный канцлер Польши, погиб. Да, это страшная потеря. Но факт есть факт, с ним ничего не поделаешь. Десять тысяч рыцарей сложили свои головы. Это ужасно, но там почти все были поляками, а не подданными Великого Княжества Литовского. На севере, насколько известно Сапеге, война со Швецией тоже идет не очень-то хорошо. Хоткевич творит чудеса военного ремесла, но сил у него тоже мало.