постаменте, который лежал с прикрытыми глазами и являл собой образец абсолютного спокойствия. — Он ведь нормальный? Спит просто.

Я навёл браслет на мастифа.

— Он не спит. Он обколот лошадиной дозой эфирного миорелаксанта. Хозяева побоялись, что зверь на людях кинется на кого-нибудь, и вкатили ему дозу, после которой бычок-двухлетка два часа стоял бы столбом. Видишь, у него веки наполовину открыты? Он бы рад моргнуть, но мышцы не слушаются. Зверь сейчас хочет в туалет, есть и домой. Получит он это все только через четыре часа.

— Господи, — Олеся вздохнула. — А ведь смотришь на них и думаешь, какие красивые звери.

— Здоровая саламандра у меня в стационаре в десять раз красивее этого мастифа, — буркнул я. — Просто здоровое животное не выпячивает себя, оно просто живёт.

Олеся посмотрела на меня сбоку. Я не оборачивался, но кожей чувствовал её взгляд.

— Ты серьёзно сейчас, — сказала она. — Ты говоришь, как будто тебе шестьдесят.

— Старая душа, — буркнул я, и постарался, чтобы в голосе не было ни одной нотки правды.

Она не ответила, просто чуть ближе пододвинулась ко мне, и наши плечи через пальто встретились и так мы и пошли дальше, плечом к плечу.

Внутри у меня оркестр перешёл с маршевой темы на лиричную балладу.

Мы прошли ещё четыре секции.

Я разобрал по полочкам Огнехвостого Лиса с краской для шерсти на основе хны, которая через две недели пропалит ему подкожный жировой слой. Ледяную Куницу на диете с переизбытком кальция, у которой кости становятся ломкими. Бронзового Шипоноса с лаком для рогов, под которым уже развивается грибок. Серебряного Воробья, перья которого золотили свинцовой пастой, и через месяц этот зверь умрёт от тяжёлого металла в крови.

От всего этого сжималось сердце. Хотелось схватить всех этих животных и забрать. Но я не мог физически.

Олеся слушала молча. Челюсть у неё постепенно уходила вверх и вниз, как будто она проглатывала эти диагнозы по одному и пыталась переварить.

Ксюша строчила в блокноте с такой скоростью, что у неё по диагонали летали брызги чернил.

Саня шёл сзади и время от времени вздыхал, потому что ему запретили подкатывать.

В половине третьего динамики над нашими головами щёлкнули, и громовой женский голос прервал общий гул павильона:

— Дамы и господа! Внимание! Уважаемые гости и участники! У нас небольшая техническая заминка. Главный судья выставки, профессор Воронин, по неотложным личным обстоятельствам не сможет продолжить судейство. Просим прощения за задержку. Мы оперативно ищем замену!

В толпе зашептались.

Мы остановились.

Высокий мужчина в смокинге, стоявший рядом со стойкой шампанского, наклонился к своей даме и громко, хорошо поставленным голосом сказал:

— Воронин, говорят, отравился.

— Чем? — обернулась его дама.

— Беляшом. На вокзале. Шёл сюда от поезда, заскочил перекусить.

— О боже, — дама прижала ладонь к груди. — Вот ведь угораздило. Светило ветеринарии и беляш.

Я невольно крякнул.

В этом мире был один закон, который никогда никого не подводил. Какой бы человек ни был профессор, какой бы степенью ни обвешан. Вокзальный беляш найдёт его, и желудок признает поражение. В моей прошлой жизни я лично знал двух академиков, четырёх профессоров, чьи карьеры как минимум один раз прерывала вокзальная еда.

Олеся удивлённо посмотрела на меня.

— Чего ты улыбаешься?

— Вспомнил кое-что, — сказал я. — Из…детства.

И вот тут мимо нас прокатился организатор. Это был невысокий мужчина в сером пиджаке, с распущенным галстуком, потный, красный, как варёный рак, с планшетом в руке и с телефоном, который у него кричал женским истеричным голосом: «Геннадий, Воронина уже забрали в больницу, нам нужен судья, ГЕННАДИЙ!»

Геннадий бежал с сосредоточенной паникой. Из бокового прохода ему наперерез выдвинулись две фигуры в одинаковых белых меховых жакетах, с одинаково высоко взбитыми блондинистыми укладками и ярким глянцевым макияжем.

Между ними на тонком золотом поводке шёл маленький серебристый йорк с гордо поднятой мордой. Йорк смотрел в на нас с выражением аристократической усталости, как будто его уже не раз водили по этому ангару и ему всё это надоело.

Йорка я узнал мгновенно.

Это был тот самый йоркшир, которого блогерши приволокли ко мне прошлым месяцем после того, как тренд на «диско-собаку» обернулся истощением Ядра.

Блогерши скользили взглядом по толпе.

И их глаза одновременно нашли меня.

Из обеих красивых, аккуратно подкрашенных губок одновременно вырвался ультразвуковой визг такой частоты, что у меня заложило в правом ухе.

— А-А-А-А! МИХАИЛ АЛЕКСЕЕВИЧ!

— НАШ СПАСИТЕЛЬ!

— НАШ ЛУЧШИЙ ДОКТОР ЭВЕР!

Я успел только повернуть к ним корпус. На мою шею, плечи и на мой свитер обрушились две пары наманикюренных рук, два облака духов и двумя килограммами белого искусственного меха.

Блогерши обхватили меня с двух сторон одновременно и прижались щеками к моим с обеих сторон. Йорк у их ног посмотрел на эту сцену с тем же аристократическим презрением, с которым он смотрел в пол две секунды назад.

Я застыл, потому что мои руки оказались зажаты в коконе из меха и шевелить я ими не мог.

Боковым зрением я видел Олесю.

У Олеси одна бровь медленно поднималась всё выше и выше, пока не поднялась до уровня волос. Лицо при этом сохраняло идеальную нейтральность, что у некоторых женщин является самым опасным выражением.

Саня за её спиной издавал сдавленные звуки, по которым было понятно, что он давится смехом и кулак его зубам уже не помогает.

Ксюша смотрела на ситуацию с холодным интересом полевого этолога.

— Девушки, — сказал я в облако меха. — Девушки. Мне дышать нечем.

— Ой!

Они отлепились. Одна из них сразу взяла Йорка на руки и подняла его на уровень моего лица.

— Михаил Алексеевич, посмотрите! Это Диор! Помните? Он теперь звезда выставки! Все его фотографируют! Серебристый окрас оценили в десять баллов из десяти комиссия по экстерьеру! И самое главное — он натурален!

Я посмотрел на Диора.

В его маленьких чёрных глазах читалось простое и ясное «помоги, опять эти две меня таскают».

По эмпатии мне пришло короткое:

«Устал. Спать хочу. Есть тоже. Они мне причёску семь раз делали».

— Привет, дружок, — сказал я. — Молодец, держишься.

— О чем это вы? — встряла вторая блогерша.

— О том, что у него красивый окрас, — ответил я, не переставая смотреть Диору в глаза.

И в этот самый момент мимо нас пролетел организатор Геннадий.

Блогерши среагировали мгновенно. Та, что держала