А ведь на кону стояло именно это. Пятьсот рублей были лишь звонкой наживкой, блесной, на которую я ловко поймал казачье самолюбие. Когда мы прошли в жарко натопленную избу, где уже витали густые ароматы щей, печеного мяса и сивухи, я на глазах у изумленного Ловишникова решительно отодвинул от себя тугой кожаный кошель с выигранными ассигнациями.

Денег от него я никаких не потребовал. Вместо этого я выставил свой, заранее заготовленный ультиматум: в качестве платы за проигрыш полк выделяет мне толкового, не закостенелого умом есаула, да хоть бы и урядника и пару десятков казаков. Тех, кто помоложе да покрепче. Из тех, конечно, кого из полка на ротацию на Дон посылали.

И может не случилось такого, но казачьи песни… еще и взятый мной, так сказать «на реализацию» алкоголь. Все это растопило сердца казаков. И подполковник пошел на должностной подлог.

И вот эту горячую степную казачью кровь я с превеликим удовольствием собирался учить. Учить безжалостно, по лекалам будущего, ломая старые привычки и выковывая новые рефлексы. Причем тренировать их я планировал бок о бок с нашими недорослями из «Республики Шкид». Сплав казачьей лихости, их врожденного умения держаться в седле, с волчьей, уличной хитростью моих беспризорников должен был дать поистине взрывоопасный результат.

Дело явно спорилось. Если этот эксперимент удастся закрепить, то судя по всему, к началу надвигающейся Великой войны, а я точно знал, что она неминуема, у нас появится совершенно уникальный, невиданный для этого времени инструмент.

Настоящий отряд диверсантов глубокого залегания. Призраки леса, белорусские партизаны, которые будут действовать не в лобовых сшибках, а на коммуникациях. Без снабжения непобедимая армия корсиканца просто сожрет сама себя среди русских снегов. А уж то, что случаи каниба… Да лучше об этом даже не думать. Лучше пулю в лоб врагу, чем даже последнего подонка доводить до бесчеловечного состояния.

Естественно, казаки тотчас же попытались обмыть «мировую» и удачное завершение учений. На стол со стуком ставились пузатые штофы. Но пить я отказался наотрез. Командир, который пьет вместе с будущими подчиненными, теряет дистанцию, а значит — и власть.

Чтобы от меня отстали и не сочли заносчивым гордецом, я попросил гитару. Сел на лавку у печи и по их настойчивому заказу исполнил несколько песен.

Голос у меня был с хрипотцой, брал я глубоко, пел не местные романсы, а то, что рвало им душу — ритмичное, жесткое, о воинской доле, о степи и смерти. Они слушали, замерев, забыв про стынущую водку, а когда я отложил инструмент, в избе стояла звенящая тишина. Воспользовавшись моментом, я коротко попрощался и вышел на морозную улицу.

Я направился домой, чеканя шаг по скрипучему ярославскому снегу.

Режим дня нужно было соблюдать неукоснительно. Это стало моей новой религией. Я только-только начал по-настоящему чувствовать, как этот организм, это тело приходит в идеальную, звенящую форму. Мышцы налились тугой силой, дыхалка работала как кузнечные меха, ни разу не сбившись во время сегодняшней вылазки.

Это осознание собственного физического совершенства наделяло меня какой-то первобытной, пьянящей эйфорией. Я шел, вдыхая ледяной воздух полной грудью, и мне хотелось быть еще лучше, еще быстрее, еще сильнее и здоровее. Ведь чтобы вести за собой отчаянных рубак и дерзких мальчишек в самое пекло грядущей войны, я должен был стать для них не просто командиром. Я должен был стать для них непререкаемым идеалом. Механизмом, не знающим сбоев. И я им стану.

Глава 12

Петербург.

26 декабря 1810 года.

Внешне это было совершенно незаметно, но Николай Михайлович Карамзин изрядно волновался.

Одно дело — блистать в литературном салоне собственной супруги. Там он был непререкаемым авторитетом, царем и богом, плавающим в море всеобщего обожания и лести как рыба в воде. Там ловили каждое его слово. И совсем другое дело — присутствовать здесь, на приемах высочайшего уровня, куда его, конечно, приглашали, но где самому Николаю Михайловичу приходилось кланяться куда чаще, чем благосклонно принимать чужие поклоны.

— Ваше Императорское Высочество… — с легким, почти интимным придыханием произнес Карамзин, склоняясь над изящной ручкой Анны Павловны и лобызая ее с грацией великого, умудренного опытом соблазнителя.

— Я очень рассчитываю на то, что сегодня вы, господин Карамзин, будете проявлять предельную сдержанность. Ибо среди приглашенных присутствует человек, с коим у вас… скажем так, имеются серьезные распри, — тихо, но веско напомнила сестра императора. Властности в ней было едва ли не больше, чем во всех остальных Романовых вместе взятых.

Салон Великой княжны был абсолютным, непререкаемым эпицентром элитарного Петербурга. Если в Империи — да и в Европе — случалось что-то действительно важное, скандальное или судьбоносное, сперва это обсуждалось здесь, вполголоса, под звон хрусталя, а уже на следующий день разносилось по всем гостиным столицы.

Жена Карамзина, Екатерина Андреевна, будучи женщиной умной, даже не пыталась соревноваться с сестрой императора. Она решительно и с достоинством занимала почетное второе место на светском Олимпе. Негласное правило гласило: если гость оказывался действительно интересен Анне Павловне, на следующий день он непременно получал приглашение и к Карамзиным.

Но был один человек, которого Екатерина Андреевна не пустила бы на порог своего дома ни при каких обстоятельствах. Даже если бы он вдруг стал самым обсуждаемым лицом от Петербурга до Москвы. Речь шла о Павле Ивановиче Голенищеве-Кутузове. Жена — не враг своему мужу, а Николай Михайлович находился с Голенищевым-Кутузовым в состоянии холодной, практически открытой конфронтации.

Спасало лишь то, что их противостояние не могло вылиться в дуэль. Люди столь высоких чинов, увенчанные сединами и государственными регалиями, искренне считали, что стреляться на рассвете из-за взаимной, пускай и невыносимой ненависти — это моветон, удел пылких юнцов, а не мужей государственного ума.

— Ваше Высочество, я буду воплощением аккуратности, — Карамзин тонко, одними губами улыбнулся. — Но смею заметить, что единственное оружие, коим я владею поистине мастерски — это мое слово. Вы же не желаете, чтобы я весь вечер был нем, как рыба?

— О, нет. Ни в коем случае, — загадочно усмехнулась Великая княжна.

Анна Павловна скучала. В последнее время политический штиль привел к тому, что ее приемы утратили тот острый, эпатажный привкус, которым славились ранее. Изящный, интеллектуальный скандал между двумя высокопоставленными сановниками, искренне презирающими друг друга, был именно тем блюдом, которое могло взбодрить сегодняшнее собрание.

Поначалу всё шло гладко. Два представителя противоборствующих лагерей больше сорока минут умудрялись маневрировать в бальной зале, ни разу не пересекшись. Карамзину уже начало казаться, что им удастся разойтись с миром.

Но он недооценил хозяйку салона.