и лицо его стало жёстче.

— В дом, — сказал он.

Девочка не двинулась.

— Я меха держала.

— Теперь не держишь.

— Я не мешаю.

— Руна.

Одно слово. Сухое, тяжёлое.

Она сжала губы и шагнула назад, но не ушла. Просто спряталась хуже.

Я решила сделать вид, что не вижу.

— Ещё нужна металлическая чаша, — сказала я. — Маленькая. Без трещин. Чтобы кипятить инструменты.

Коль нахмурился.

— Кипятить железо?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы убить невидимую грязь.

Руна тут же высунулась:

— Огонь убивает её лучше воды?

Коль резко повернулся.

— Руна!

Но я уже посмотрела на девочку.

— Иногда. Если можно огнём — лучше огнём. Если нельзя — кипятком.

— А если грязь внутри раны?

— Тогда надо открыть, промыть, убрать гной.

— Как у Сигурда?

— Да.

Коль шагнул между нами.

— Она не будет слушать это.

— Она уже слушает, — сказала я.

— Значит, перестанет.

Вот он. Главный страх. Не я. Не ведьмовство даже. Его дочь, которая слишком внимательно смотрит на кровь, воду и железо.

Я подняла руки.

— Я не пришла за ученицей.

— И не получишь.

— Я пришла за щипцами.

— Щипцы не боятся воды, песен и Хравна, — сказал Коль. — Девочки боятся.

Из-за стены тихо прозвучал голос Руны:

— Я не боюсь крови.

Коль закрыл глаза.

Бьёрн неожиданно усмехнулся.

— Твоя.

— Замолчи, — сказал Коль.

Я посмотрела на его правую руку.

Он держал её чуть в стороне, будто не хотел опираться на большой палец. Под ногтем темнела полоска. Кожа вокруг была красной.

— Покажите руку, — сказала я.

Коль сразу убрал её за спину.

— Нет.

— Заноза?

— Железо.

— Давно?

— Не твоё дело.

— Покажите, и я объясню, зачем нужны щипцы.

— На моей руке?

— На вашей гордости.

Бьёрн кашлянул снова. В этот раз он явно смеялся.

Эйрик молчал, но смотрел внимательно.

Коль не хотел. Это было видно. Очень не хотел дать ведьме свою руку при ярле, дочери и Бьёрне. Но палец уже болел. И, что важнее, он был ремесленником. А ремесленники, даже упрямые, любят понимать, как вещь работает.

Он протянул руку.

Большую. Тяжёлую. Обожжённую. С мозолями такими твёрдыми, что мой бывший преподаватель по анатомии заплакал бы от восторга.

Под ногтем действительно сидел тонкий кусок железа.

— Болит? — спросила я.

— Нет.

— Все мужчины в этом доме родились с одной и той же ложью?

Руна тихо сказала из-за стойки:

— Вчера он ругался.

Коль рявкнул:

— В дом!

Она не ушла.

Я попросила воду. Кипяток был в кузнице всегда. И огонь. Это место мне нравилось всё больше. Я вымыла руки, попросила прокалить тонкий край маленького ножа, который уже лежал у Коля на столе.

Он смотрел мрачно.

— Если отрежешь палец…

— Скажу, что так и было.

Руна снова фыркнула.

Коль уже даже не обернулся. Видимо, понял, что дочь сегодня проиграла послушанию.

Я работала осторожно. Кожа у него была грубая, но вокруг занозы воспалённая. Пришлось поддеть край ногтя, вытащить тонкую чёрную полоску железа. Коль не издал ни звука. Только челюсть сжал так, что на виске дрогнула жилка.

— Вот, — сказала я, показывая ему крошечный осколок. — Если оставить, начнёт гноиться. Потом палец распухнет. Потом вы не сможете держать молот. Потом будете ругаться, что ведьма испортила кузницу своим взглядом.

Коль смотрел на железку на моей ладони.

Потом на свой палец.

Потом на рисунок щипцов.

— Щипцы должны сходиться ровно, — сказал он.

Я выдохнула.

— Да.

— Концы тонкие, но не мягкие.

— Да.

— Ручка не скользит.

— Да.

— Нож с коротким лезвием. Чтобы рука не гуляла.

Я чуть не улыбнулась.

— Именно.

— Иглы из хорошего железа не делаю. Слишком мелко. Можно из кости.

— Кость подойдёт, если гладкая и её можно кипятить.

— Всё тебе кипятить.

— Это моя религия.

Руна вышла из-за стойки окончательно.

— А можно кипятить нить?

Я посмотрела на неё.

Коль тоже.

Вопрос был слишком правильный.

— Можно, — сказала я. — Иногда нужно.

Глаза Руны вспыхнули.

Она тут же спрятала это, но я успела заметить.

Коль заметил тоже.

И испугался.

Не как трус. Как отец.

— Руна, — сказал он низко. — В дом. Сейчас.

На этот раз она послушалась. Проходя мимо меня, остановилась на мгновение и посмотрела на мои руки.

— Все боятся, — сказала она тихо.

Я вспомнила слова, будто уже записанные где-то в этой истории.

— А ты?

Она подняла подбородок.

— Я боюсь. Но смотреть могу.

И ушла.

Коль проводил её взглядом.

Потом повернулся ко мне.

— Не трогай её.

— Я не трогаю.

— Не учи.

— Она сама учится.

— Значит, не давай ей смотреть.

— А вы сможете?

Он молчал.

Мы оба знали ответ.

Руна будет смотреть. Из-за двери, из тени, через щель в стене. Такие дети не перестают просто потому, что взрослые боятся.

Эйрик наконец заговорил:

— Сделаешь инструменты?

Коль взял дощечку с моими кривыми рисунками.

— Сделаю первый набор. Если железо испорчу — она сама виновата.

— Конечно, — сказала я. — Во всех бедах виновата ведьма. Даже в плохой ковке.

— Лекарка, — поправил Бьёрн.

Все посмотрели на него.

Он пожал плечами.

— Мальчик так сказал.

Коль хмыкнул.

— Лекарка, значит.

Не тепло.

Не доверчиво.

Но уже без прежнего презрения.

Мы вышли из кузницы ближе к вечеру. Воздух снаружи показался ледяным после жара. На коже сразу выступил холодный пот. Я прижала к груди дощечку с рисунками, которую Коль всё-таки отдал мне переписать понятнее.

— Ты довольна? — спросил Эйрик.

Я посмотрела на дым над крышами, на людей, которые всё ещё косились на меня, но уже не так дружно, как раньше.

— У меня появятся щипцы, крючок и нож, которым можно лечить, а не разделывать тюленя. Да, я почти счастлива.

— Почти?

— Для полного счастья мне нужна аптека, электричество и чтобы меня перестали считать угрозой урожаю.

— Первых двух слов я не понял.

— Значит, с третьим работаем.

Эйрик посмотрел на меня сбоку.

Ветер тронул выбившуюся прядь у моего лица, и я машинально попыталась убрать её, но руки были заняты. Он заметил. На мгновение сделал движение, будто хотел сам поправить.

И остановился.

Правильно.