давая матери команду, Тора рядом подхватила так точно, будто мы работали вместе десять лет.

Потом тело выскользнуло в мои руки.

Маленькое. Скользкое. Тяжёлое от тишины.

Не кричит.

Комната замерла.

Эйнар прошептал:

— Почему он молчит?

Не сейчас.

Только не сейчас.

Я быстро очистила рот и нос тканью, растёрла спину, повернула, снова растёрла. Сердце у меня колотилось так, что я едва слышала собственные команды.

— Дыши, маленький. Давай.

Тишина.

Йорунн попыталась поднять голову.

— Ребёнок?

— Смотри на меня, — резко сказала Тора ей. — На меня, девочка.

А я снова растёрла маленькую спину. Сильнее. Потом хлопнула по стопам — не жестоко, но достаточно.

Ребёнок дёрнулся.

Короткий хрип.

Потом слабый, злой, прекрасный крик.

Эйнар закрыл лицо руками.

Йорунн заплакала.

Повитуха вслух поблагодарила Фрейю.

Я села прямо на пол, держа орущий свёрток жизни, и вдруг поняла, что у меня самой мокрое лицо.

Пот.

Наверное.

Не важно.

— Мальчик, — сказала Тора.

— Девочка, — поправила я, глянув внимательнее.

Тора моргнула, потом фыркнула:

— Значит, у Эйнара снова будет кто-то умнее его.

Эйнар даже не обиделся. Он смотрел на ребёнка так, будто весь мир только что вернулся из-за края.

Мы закончили не сразу.

Йорунн нужно было уложить, напоить, проверить кровотечение, сменить ткань, дать ребёнка к груди, согреть, но не перегреть. Женщины двигались уже без суеты. Даже те, кто утром боялся моего взгляда, теперь молча делали, что я просила.

Не покорно.

Сосредоточенно.

Это было совсем другое.

Когда всё стало спокойнее, Йорунн схватила меня за пальцы.

Силы у неё почти не осталось, но хватка была крепкая.

— Ты останешься? — спросила она.

— Пока ты не уснёшь.

— Нет. В доме.

Я не нашла ответа.

Она устало улыбнулась, будто и не ждала.

— Хорошо, что ты громкая.

— Не все согласны.

— Пусть рожают сами, если не согласны.

Я впервые за ночь улыбнулась по-настоящему.

Когда я вышла, за дверью стояли женщины.

Много.

Гудрун. Аста. Сольвейг с перевязанной рукой. Ещё те, чьих имён я не знала. Они не улыбались. Не кидались благодарить. Не называли меня своей.

Но когда я прошла, никто не отступил.

Это было так неожиданно, что я споткнулась на ровном месте.

Гудрун подхватила меня за локоть.

— Не падай. У меня нет сил ещё и тебя рожать обратно.

— Очень трогательно.

— Привыкнешь.

Она сунула мне в руки чашу тёплой воды.

— Пей.

— Я…

— Пей, сказала.

Я выпила.

Руки дрожали так, что вода расплескалась на платье.

Тора вышла последней.

Волосы выбились из-под платка, лицо стало старше лет на десять. Она вытерла руки, подошла ко мне и остановилась рядом. Не слишком близко. Но уже не на расстоянии удара.

— Не думай, что теперь ты знаешь роды лучше меня, — сказала она.

— Не думаю.

— Думаешь.

— Хорошо. Немного думаю.

Она хмыкнула. Потом посмотрела на дверь, за которой тихо плакала новорождённая девочка.

— Сегодня ты кричала вовремя.

Я подняла глаза.

Тора не смотрела на меня.

— Рагнхильд тоже можно было спасти, если бы кто-то тогда кричал так громко.

Сердце пропустило удар.

— Тора…

Но она уже пошла прочь.

Медленно, тяжело, будто каждое слово, оставленное за спиной, было камнем.

Я осталась в коридоре с пустой чашей в руках, среди женщин, которые впервые не отходили от меня, и вдруг снова почувствовала тот горький запах из мешочка Лив.

Не носом.

Памятью.

Рагнхильд тоже можно было спасти.

Значит, Лив была права.

И если я хотела понять, за что её повели к воде, мне нужно было идти не к кургану.

Сначала — к смерти жены ярла.

Глава 14. Имя мёртвой жены

После родов Йорунн дом будто стал другим.

Не добрым. До доброты Волчьему дому было дальше, чем мне до горячего душа и нормальной аптечки. Но люди начали смотреть иначе.

Женщины больше не отступали, когда я проходила мимо очага. Сольвейг даже подвинула миску, чтобы я могла сесть на край лавки, а не есть в своём углу. Правда, потом тут же сказала:

— Не думай, что это дружба. Просто ты стоишь на проходе.

— Конечно, — ответила я. — Очень практичная ненависть.

Она фыркнула и отвернулась, но миску не убрала.

Гудрун видела всё.

И, как всегда, ничего не сказала.

Зато Тора стала избегать меня так старательно, что это было почти признанием. Она не спорила при перевязках, не отталкивала меня от Хальвдана, не шипела каждый раз, когда я просила кипятить воду. Но стоило мне приблизиться к разговору о Рагнхильд, она закрывалась, как дверь на засов.

— Ты сказала, её можно было спасти, — напомнила я утром, когда мы меняли повязку Сигурду.

Тора туже затянула ткань. Сигурд зашипел.

— Осторожнее, — сказала я.

— Рука его, не твоя.

— Но потом лечить мне.

— Вот и лечи руку.

— Рагнхильд…

— Мёртвых не лечат.

Она сказала это сухо. Слишком сухо.

Сигурд, который до этого страдал молча и мужественно, резко перестал даже дышать. Значит, имя первой жены ярла не произносили просто так.

Я опустила голос:

— Но из-за мёртвых иногда умирают живые.

Тора подняла на меня глаза.

— Ты не знаешь, где ходишь, девочка.

— Так покажи.

— Чтобы ты побежала по дому с правдой, как с горящим углём? Нет.

Сигурд осторожно кашлянул:

— Мне можно уже уйти?

— Сиди, — одновременно сказали мы с Торой.

Он сел.

Я поняла: от Торы сегодня ничего не добьюсь.

После полудня попыталась зайти с другой стороны — через Гудрун.

Она пересчитывала мешки с зерном и сухую рыбу, сидя у хозяйственной стены. Ключи лежали у неё на коленях, как оружие.

— Рагнхильд какой была?

Гудрун не подняла головы.

— Мёртвой.

— Я спрашиваю, какой она была до этого.

— Живой.

— Вы с Торой учились отвечать вместе?

Гудрун наконец посмотрела на меня.

— Я училась доживать до зимы, девочка. Очень полезная наука.

— Лив говорила, что Рагнхильд умерла не от родов.

Связка ключей в её руке звякнула.

Тихо.

Но я услышала.

— Лив много говорила перед смертью, — сказала Гудрун. — Слишком поздно и не тем людям.

— А если она говорила правду?

— Правда без доказательств — это камень на шее.

Я вспомнила ледяную бухту. Холод воды у ног. Руки за спиной.

— Хорошее сравнение.

Гудрун помолчала.

Потом чуть тише