буженины, быстро соорудил себе бутерброд. — Я пока перекушу, а ты рассказывай, — потребовал он и тут же впился зубами в буженину.

Он вернулся на свое место, а я, прежде начать говорить, налил себе еще кофе и сделал глоток крепкого напитка. В голове прояснилось.

— Владимир Дмитриевич, выслушайте меня не перебивая и, если возможно, предоставьте защиту, — я сразу перешел к делу, но не договорил, Владимир Дмитриевич перебил меня, воскликнув:

— Да, Бог с тобой, Федор, мы же свои! Тут даже вопросов не может возникнуть.

— Когда отсюда уехал Василий? — спросил я.

— Слуги говорят, что третьего дня ночевал. Затем сказал, что отъезжает заграницу. Думаю, уже укатил в свою любимую Италию, — ответил муж моей тетки.

— Если бы… — я вздохнул. — Дело в том, что Василий похитил Настю. Держал у себя взаперти,а мне отправил анонимную записку о том, что удерживает мою жену, но отпустит в обмен на мою свободу, — и я рассказал ему подробно, не упуская ни одной мелочи — с того самого дня, как мы с моим дедом поехали на встречу с Плеве на Аптекарском острове.

— Бог мой, какие ужасы ты мне рассказываешь! — воскликнул он, но тут же погасил эмоции и по-деловому подобрался — как на суде. Взял лист бумаги, сделал несколько коротких пометок. — Василию не поздоровится у меня! Этого шельмеца давно надо поставить на место. Уму непостижимо, утворить такое⁈

Тут внизу раздался громкий стук и чей-то голос повелительно загремел:

— Откройте! Откройте!

— Я сейчас разберусь. И в случае если ты невиновен… то, может быть, дашь объяснения в Полицейском департаменте? Я обещаю устроить встречу с самим Зубатовым и Лопухиным. Тем более что Святополк-Мирский только что прибыл в столицу и в курс местных интриг ещё не вошел.

Тут буквально вбежал дворецкий. Сон с него слетел, будто и не бывало, глаза выпучены, губы трясутся.

— Владимир Дмитриевич! Там жандармы хотят обыск производить. Говорят, что важного государственного преступника ловят, — задыхаясь, протараторил он.

— Передай, что сейчас выйду. Федор, останься тут, — бросил он мне.

Владимир Дмитриевич покинул кабинет и поспешил встретить незваных «гостей». Я тихонько прошел следом. Совершенно не стесняясь, подслушал разговор в фойе.

— Чем обязан господа столь позднему визиту? — чопорно поинтересовался Набоков.

Жандарм смешался, как это всегда бывает с представителями подобных структур, когда они обнаруживают, что внушить страх не получилось.

— Прошу прощения… Господин… за беспокойство… — замямлил жандарм, но, видимо преодолев смущение, взял себя в руки и даже попытался говорить с нажимом:

— У нас есть сведения, что в доме скрывается опасный государственный преступник. По наблюдениям филеров он вбежал сюда.

— К сожалению этого не может быть.

Здесь находится мой свояк. То есть племянник моей жены Елены Ивановны. И я как адвокат, общественный деятель и присяжный поверенный обязан защищать его законные права. Кроме того я обязываюсь доставить его в Полицейский департамент, где он даст исчерпывающие разъяснения лично Зубатову Сергею Васильевичу. О чем мы с вами уважаемый поручик… Мнэ… Прошу прощения, ваше имя отчество?

— Петров Сергей Леонидович, поручик отдельного корпуса жандармов, — ответил вконец растерявшийся представитель власти при исполнении.

— Пройдемте в телефонную комнату, — Набоков отступил от дверей и вытянул руку — и приглашающе, и одновременно показывая жандарму направление.

Послышался топот ног и затем хорошо поставленный баритон моего свояка. Говорившего по телефону.

— Сергей Васильевич? Прошу прощения что обеспокоил во внеурочное время, — удалось мне расслышать. — Тут у меня поручик Петров пытается заарестовать в моём доме известного вам Федора Рукавишникова…

Дальше зазвучали лишь отдельные реплики, но и благодаря этим отрывкам контекст диалога был вполне понятен:

— Да-да-да… безусловно…завтра мы вместе явимся к вам к девятиутра…

— Всенепременно даст полнейшие объяснения…

— Я полагаю это происки известного вам лица командированного из Киева.

— Ив высших сферах недовольны.

— Я лично и мои товарищи делают всё возможное…

— Ах это такая трагедия. такая трагедия И неужели никакой зацепки? — И тут они нашли козла отпущения в лице моего родственника?..

— До свидания Сергей Васильевич. До встречи…

— Трубочку дать вашему поручику? С огромным удовольствием!

Затем послышался громоподобный голос поручика:

— Поручик Петров ваше благородие! Так точно! Личное распоряжение ротмистра Спиридовича! Так точно, остолоп! Дурак стоеросовый! Разрешите выполнять?

Уже в дверях жандарм остановился и как-то даже жалобно попросил:

— Простите великодушно, ошибка вышла. Вы уж на меня сильно не жалуйтесь?..

И вышел, осторожно прикрыв за собой двери.

— Ну все, Федя, пока отодвинули проблему. Иди спать. Тебе отдохнуть надо после все перипетий, я тоже посплю, — он, было, пошел в свою спальню, но остановился и подозвал дворецкого.

— Вот что, голубчик, пошли лакеев в дом моего тестя — в Рождествено. Пусть Глафира Сергеевна соберет чемоданы для Федора Владимировича и Настасьи Никифоровны. Скажи там, в поместье, Анисиму, что молодой хозяин с супругой отправляются в путешествие.

И он открыл дверь своей спальни. Я вернулся в свою. Где-то в конце коридора часы отбили два ночи. Прикрыл двери и тихо прошел к кровати. Плотные шторы закрыты, только тонкая полоса лунного света падает на пол.

Разделся, нырнул под одеяло. Настя прижалась ко мне, но не проснулась. Она спала тихо, дыхание почти неслышное, лицо безмятежное, спокойное. Уткнулся носом в ее волосы, мимоходом подумав, что отросли, теперь и не скажешь, что не так давно едва выжила после тифа.

Осторожно положил ладонь на ее живот. Вдруг подумал: а почему у меня в той моей жизни не было детей?.. Обещаю себе, что больше не дам даже пылинке упасть рядом с ней. Лучше будет, если отправить ее на юг, вместе с женой Набокова. Подальше от все бед — возможных и невозможных.

Благими намерениями вымощена дорога в ад, и я это утверждение проверил на своей шкуре. Утром только заикнулся про отъезд, как получил первый полноценный скандал. Даже не знал, что моя милая добрая Настенька умеет так ругаться. С нее вмиг слетел весь столичный налет, приобретенный в Санкт-Петербурге, явив на свет ту бойкую деревенскую девчонку, которую я когда-то полюбил.

— И что ж ты, дурень такой, удумал? Да я ж тебе не кисейная какая мамзеля, чтобы чуть что в обмороки хлопаться да ветерка малейшего бояться. Беда у тебя? Так я рядом буду и за руку тебя крепко возьму, — возмущенно закричала она.