чувствовала на своей спине два взгляда: испуганный — Тишьяны, и тяжелый — Радана. Впереди была работа: имена, даты, записи, разговор с кашеваром, с Ирмой, с Ортом, с отцом Брониславом. Впереди был суд.

А позади осталась липа, под которой женщина в серебряном платье плакала от того, что лорд Велет Лорен обещал ей мою жизнь.

В хозяйственной комнате пахло старым деревом и сушеной мятой, к этому запаху примешивался чуть слышный дым от моей свечи. Я подвинула табурет к столу, кивнула Тишьяне на скамью у стены и положила перед собой чистый лист. Радан вошел следом, прикрыл дверь, и я услышала, как щелкнула щеколда.

За порогом стоял Вилей, не зная, что делать с руками.

— Садись напротив, — сказала я стражнику. — Будешь свидетелем. Имя, звание, кто послал.

— Вилей, госпожа. Ночная стража, — ответил он и отвел глаза. — Никто не посылал. Приказано стоять.

Я кивком указала ему на место в углу. Он сел, положив ладони на колени. Тишьяна прижала девочку к себе и молчала. Я наклонилась к ней.

— Имя, — повторила я. — Полностью. Где познакомились с лордом Велетом. Сколько раз были в его шатре. Имена стражников у входа. Были ли при ребенке свидетели.

— Титьяна, госпожа. Из прибрежной деревни Серый Брод. Познакомились на ярмарке в Лосках за год до войны. К шатру приходила трижды, всегда с ребенком. У входа стоял Вилей и второй, Торк. Ребенка называл при мне. Говорил — моя кровь, дам имя.

Голос у нее дрожал, но слова были ясные. Я записывала, не торопясь, оставляя место для подписи свидетеля. Девочка у нее на коленях крутила в пальцах край серебряного платья и смотрела на меня так, будто я уже забрала у нее отца.

— Кто из лордов Вельска при тебе был? — спросила я. — Кто передал кольцо свекрови?

Тишьяна вздрогнула и опустила глаза.

— Госпожа Лара, сестра лорда. Она привезла кольцо и платье в день, когда он привез меня сюда. Сказала, что теперь я дома.

У меня свело скулы. Лара Вельская привезла ей кольцо моей свекрови, платье из хозяйского сундука, и сказала «дома». Под моей крышей, в моих стенах, которые я три года держала на последнем зерне.

— Покажи руки, — сказала я.

Тишьяна послушно вытянула ладони. Кольцо с крупным серым камнем сидело на безымянном пальце левой руки. Внутри камня я разглядела тонкую гравировку — герб Лоренов, тот самый, что муж снял с моей руки перед походом. Он сказал — на удачу.

— Вилей, — сказала я, не поднимая головы. — Подойди, посмотри кольцо. Подтверди, что видишь его на ее руке.

Стражник подошел, наклонился, кивнул.

— Вижу, госпожа.

— Распишись здесь, — я подвинула лист. — И ты, Тишьяна. Крестом, если не умеешь иначе.

Она расписалась медленно, кривыми буквами, и я заметила, как дрогнула ее рука, когда она выводила имя ребенка. Мать Титьяна, дочь Титьяна — обеих он обещал сделать Лорен.

Я отложила лист и посмотрела на Радана. Он стоял у двери, положив здоровую ладонь на рукоять меча, и смотрел на меня.

— Генерал, — сказала я ровно. — Мне нужно твое имя под протоколом. Что ты слышал, что видел.

— Слышал, как девочка у липы называла мужчину «папа». Видел ребенка с серьгой в ухе, серебряной, с гербом Вельска. Видел, как женщина плакала.

— Распишись.

Он шагнул к столу, взял перо. Правая рука его повисла плетью, и он переложил перо в левую. Синева на костяшках стала гуще.

— Марьяна, — сказал он тихо, не поднимая пера. — Ты уверена, что хочешь именно так?

— Именно так. Пиши.

Он расписался. Я капнула сургучом, приложила перстень хранительницы, дождалась, пока застынет. Печать легла криво, потому что мои пальцы тоже не слушались, но это была моя печать, и она работала.

— Тишьяна, — сказала я, не глядя на нее. — Ты сейчас пойдешь с Вилеем в людскую. Девочка останется здесь, с Ленкой. Завтра я сама решу, что с вами делать.

— Госпожа, — выдохнула она и вдруг поклонилась так низко, что лоб коснулся стола. — Госпожа, простите. Я не знала, что вы живы.

Я не ответила. Вилей увел ее, и в комнате стало тихо, только слышно было, как за стеной кашевар ругает кого-то за сырой лук. Радан все еще стоял у стола, и перо в его левой руке лежало, как ненужная вещь.

— Завтра, — сказала я, глядя на протокол. — Я возьму Орта и двух братьев из деревни. Пересчитаю мешки с зерном в обозе мужа. Если там есть его пометка «гарнизонный запас», а зерно купеческое, у меня будет вторая бумага.

Он кивнул.

— Я дам тебе Дарена. Он умеет молчать и считать.

— Не нужно. Мне нужны люди, которым он не платит.

Радан чуть дернул щекой, но спорить не стал. Я встала, отодвинула стул и подошла к двери.

— Иди спать, Радан. Завтра будет тяжелый день.

Он пошел к двери, но на пороге остановился. Правая рука висела мертвой плетью, левая легла на косяк, и костяшки побелели.

Писец поднял перо. — Марьяна, — сказал он вполголоса. — Он привез ребенка. Своей крови. Это меняет расклад в палате.

— Меняет. Поэтому я не поеду в палату жаловаться. Я поеду в палату доказывать.

Он кивнул и вышел. Я заперла за ним щеколду, вернулась к столу и перечитала протокол. Три имени, две подписи, печать. За окном серый свет наконец пробился сквозь тучи, и я увидела, как по двору идет мой муж, не зная, что у меня в руках уже лежит его приговор.

Гребень лежал в нижнем ящике сундука, завернутый в кусок льняной ткани, вышитой по краю гербом Вельска. Я достала его сама, не позвав никого, и сразу почувствовала тяжесть — серебро с морским жемчугом всегда такого веса, будто в нем спрятана не красота, а долг. Жемчужины лежали ровными рядами, одна чуть темнее остальных, и на одной я разглядела тонкую трещинку, как морщинку под глазом. Под гребнем в ткани была записка, сложенная вчетверо. Я развернула ее на столе, придавив пальцами.

«Сестра, отдай по назначению. В. Л.»

Я перечитала записку дважды, и пальцы похолодели. Не «жене», не «хозяйке», не «невестке» — «сестра». Он отправлял гребень для Тишьяны, потому что уже считал эту женщину своей сестрой по ребенку, и просил Лару передать ей подарок под моей крышей. Я