— Саквояж, — сказала я, — на стол. Казначей пусть подождет за дверью. Ирма, будь свидетелем.

Ирма вошла, встала у стены. Лара медленно положила саквояж на мешок с крупой. Я отложила перо, подошла, расстегнула медные застежки. Внутри лежали: свиток с печатью Вельска, тонкая папка, кольцо с гербом и небольшая шкатулка темного дерева.

— Кольцо, — сказала я, не трогая его. — Чье?

— Велета, — ответила Лара. — Он просил передать тебе как хозяйке.

Я взяла кольцо двумя пальцами, поднесла к свету. На внутренней стороне была гравировка: «В. Л. — М. Л.». Те же инициалы, что на брачной печати.

— Оставь себе, — сказала я. — Пригодится, когда будешь подписывать доверенность.

Лара перестала улыбаться. Радан за порогом сделал шаг внутрь, остановился. Его левая ладонь лежала на рукояти меча, правая висела вдоль тела, синева на костяшках стала гуще.

— Марьяна, — сказала Лара тихо, — Велет не хочет ссоры.

— Я тоже, — ответила я. — Я хочу, чтобы ты открыла свиток при свидетелях. Ирма, перо.

Ирма подала мне чистый лист. Я развернула свиток, пробежала глазами. Доверенность была составлена за неделю до приезда Велета, подписана его рукой, заверена печатью палаты Вельска. Полномочия — на управление замком, на подпись документов, на печать брачного контракта. Лара была назначена его представительницей «в связи с тяжелым ранением мужа и невозможностью лично прибыть в замок».

— Тяжелое ранение, — повторила я. — Вчера он целовал мне руку на людях.

— Это было днем раньше, — сказала Лара. — Сегодня утром ему стало хуже.

Я положила свиток на стол. Посмотрела на Радана. Он стоял у двери и не двигался, и я видела, что он мне не поверил, и я знала, что он мне не поверил, и я все равно спросила.

— Ты видел Велета сегодня утром?

— Нет, — ответил он. — Я видел его вчера вечером. Стоял у костра, ел кашу. Левой рукой. Правая висела на перевязи. Он сказал, что это от старой раны.

— Старая рана, — повторила я. — Лара, где сейчас Велет?

— В Сером Броду, — повторила она. — У поверенного.

— Я поеду к поверенному, — сказала я. — Сегодня. Ирма, собери мне дорожную сумку. Радан, ты остаешься в замке.

— Марьяна, — сказал он, и голос у него был низкий и хриплый, как тогда, в коридоре.

— Нет, — ответила я. — Ты платишь ему жалованье, он тебе не поверит. А я — его жена, и я поеду к нему как жена.

Я забрала свиток, свернула, положила в карман рядом с печатью. Кольцо оставила на столе, оно мне было не нужно. У двери я остановилась, не обернулась.

— Лара, — сказала я, — каша была с мясом или без?

— С мясом, — ответила она после паузы.

— Значит, не тяжелое ранение, — сказала я. — Тяжелое ранение не ест мяса.

Я вышла во двор. Ветер ударил мне в лицо, холодный, с запахом мерзлой земли и чужого коня. У меня в кармане лежала доверенность, в другой руке — хозяйственная книга с только что вписанной починкой лавки. Лавка осталась в кухне, клей еще не высох, и Ленка, наверное, сидела рядом и держала ее, чтобы не разошлось. Завтра на этой лавке сядет кашевар Тарас, и я поставлю перед ним прошение нотариуса и доверенность Велета, и пусть он сам решит, что с этим делать.

Ветер перебирал полы плаща и холодом забирался под ворот. Я стояла у коновязи, где одна из кобыл Тарасовых братьев жевала овес, и перечитывала собственные записи в хозяйственной книге, пока чернила еще блестели. Доверенность из саквояжа Лары лежала в кармане, сложенная вчетверо, и от нее пахло воском и чужими духами — тонкими, сладкими, как у женщины, которая хочет нравиться всем сразу.

Радан вышел из кладовой следом за мной, остановился в трех шагах. Я знала, что он смотрит на мои руки, на то, как я держу книгу, на перстень-печатку, которую сегодня впервые надела на палец после трехлетнего перерыва. Смотреть он умел, молчать — тоже, и от этого мне было трудно дышать, и я злилась на себя за эту трудность больше, чем на него.

— Ты поскачешь одна, — сказал он. Не спросил.

— Я поскачу одна, — согласилась я. — До Серого Брода четыре версты. Дорога одна, разбойников на ней не водится с тех пор, как ты выжег гнездо у моста.

— Марьяна.

Я закрыла книгу, убрала за пазуху. Подняла голову. Лицо у него было серое, и не от холода, и я впервые увидела, как дрогнула линия его рта — коротко, почти незаметно, как у человека, который привык скрывать боль и сейчас не успевает.

— Что, Радан?

— Доверенность, которую привезла Лара, — сказал он. — Я видел такую же утром у поверенного. Только без печати палаты Вельска. С печатью Вельска.

— То есть, — сказала я, — подпись настоящая, печать поддельная.

— Похоже на то.

Ветер дернул его плащ, и под тканью я снова увидела, как неподвижно висит правая рука. Синева на костяшках поднялась выше, к запястью, и кожа там казалась тонкой, как пергамент, и я подумала, что он платит за каждое слово, которое удерживает от меня, и платит прямо сейчас, потому что не сказал мне про поддельную печать утром, в коридоре, когда я взяла его ладонь через ткань.

— Спасибо, — сказала я.

Он качнул головой. Я видела, что он хочет шагнуть ко мне, и не шагнул, и от этой нешагнувшей близости у меня перехватило горло, и я ненавидела себя за то, что замечаю такие вещи, когда в кармане у меня лежит подложная доверенность, а в Сером Бороду сидит муж, который ест кашу с мясом и называет это тяжелым ранением.

— Не благодари, — сказал Радан тихо. — Я должен был сказать раньше.

— Должен был, — согласилась я. — И не сказал. Иди в замок. Ирма тебя накормит.

Я взяла поводья, вскочила в седло. Кобыла Тарасова брата была спокойная, сытая, пахла сеном и лошадиным потом, и от этого простого запаха мне стало чуть легче. Я тронула колени, выехала со двора через свои ворота, и не обернулась, хотя чувствовала его взгляд между лопаток, тяжелый, как ладонь.

Дорога до Серого Брода шла по пологому склону, мимо