я вижу в его глазах усталость от того, что он платит за меня собой.

— Спасибо.

Он уходит к себе, тяжело ступая правой ногой. Я поворачиваюсь к Ирме.

— Теперь пошли. У нас три часа до темноты, и я хочу успеть записать показания Ивоны по всей форме, пока память свежая.

Мы идем в хозяйственную. Я сажусь за стол, достаю чистый лист, макаю перо в чернила. За стеной слышно, как Велет разговаривает с казначеем в зале, и его голос звучит ровно, гладко, как хорошо натертый пол. Я начинаю писать.

Радан сидит на лавке у печи, когда я возвращаюсь. Левый локоть у него на колене, правый висит вдоль тела, и он не пытается его поднять. Это первое, что я замечаю, и это хуже всего остального.

— Я думала, ты ушел к себе, — говорю я с порога.

Он поднимает голову. Глаза серые, без той зеленой искры, что была утром у стены.

— Не смог разуться, — говорит он просто. — Правый сапог.

Я снимаю фартук, вешаю на гвоздь. Руки у меня теплые от теста, и это кстати, потому что его кожа холодная. Я присаживаюсь на корточки, беру его правую стопу в ладони, тяну. Сапог не идет, он набух от пота и долгой ходьбы. Я тяну сильнее, пятка выходит с мягким звуком, как пробка из кувшина.

— Второй сам, — говорю я и сажусь на лавку рядом, не вплотную.

Он стягивает левый сапог одной рукой, кладет оба у печи. Портяnки у него серые, на правой носке темное пятно — не кровь, грязь с дороги. Он сидит босой, и стопа у него широкая, рабочая, с въевшейся в кожу пылью пореза и старого шрама на подъеме.

— Дай посмотрю, — говорю я.

Он протягивает правую руку ладонью вверх. Я беру ее осторожно. Синева не просто идет от запястья к локтю — она сплошная, как синяк, и кожа под ней холодная, как осенняя вода. Я нажимаю подушечкой большого пальца ему в центр ладони. Нет ответа. Нет тепла, нет дрожи. Только моя собственная кровь стучит в кончиках пальцев, и я чувствую, как мой пульс отдается в его руке.

— Когда в последний раз ты держал что-то этой рукой? — спрашиваю я.

— Ключ, — отвечает он. — Утром, в зале.

— И что?

— Ничего. Пальцы не сжались.

Я кладу его руку обратно ему на колено, накрываю своей. Он не вздрагивает, не отстраняется. Просто сидит и дышит.

— Расскажи мне про силу, — говорю я. — По порядку. Когда она уходит, когда возвращается. Я не хочу узнавать об этом от чужих людей.

Он молчит, и я вижу, как он решает, говорить или нет. Решает, что сегодня уже поздно молчать.

— Когда я молчу о том, что знаю про тебя, — говорит он наконец, — сила уходит. Не за слова, за решение оставить тебя в неведении. Если ты сама попросишь не говорить — не уходит. Если я сам решу промолчать ради твоего блага — уходит. Сегодня утром я решил не говорить тебе про долг Крушу, пока не приеду в зал. Потом сказал. Но решение было.

— То есть платишь телом за каждую тайну, которую от меня прячешь?

— Да.

— И давно ты так платишь?

Он смотрит в пол.

— С первого дня, как вернулся в замок.

Я убираю руку. Встаю, иду к шкафу, достаю чистую льняную тряпку и горшок с гусиным жиром, который Ирма держит для смазки петель. Сажусь обратно, беру его правую руку, начинаю втирать жир в кожу от запястья к пальцам. Делаю это молча, считая про себя движения. На двадцатом движении кожа теплеет. На тридцатом — розовеет.

— Это не лечение, — говорю я. — Просто кровь гоняю. Настоящее лечение завтра у Зоськи, у нее есть настой на корне жгуна, она тебе руку распарит и заново перевяжет.

Он молчит. Я продолжаю втирать жир. Рука у него тяжелая, мышцы под кожей каменные, и я чувствую, как они медленно отпускают. Это не доверие — это усталость. Он устал держаться.

— Ты сказала, что я буду ждать в палате, — говорит он.

— Сказала.

— Я буду.

— Радан, я не обещаю тебе ничего после палаты. Я даже себе не обещаю. Я три года ждала мужа, который не вернулся, а потом вернулся и привез чужую женщину в моей спальне. Я не хочу снова ждать.

Он кивает.

— Я не прошу ждать, — говорит он. — Я прошу разрешить мне быть рядом, пока ты решаешь.

— Это одно и то же.

— Нет. Ждать — это сидеть и смотреть. Быть рядом — это таскать воду и молчать, когда ты злишься.

Я отпускаю его руку, вытираю свои пальцы о тряпку. Жир пахнет гусиной кожей и сеном.

— Тарас! — зову я в коридор.

Через минуту появляется Тарас-старший, в руках у него деревянная ложка для каши.

— Поставь генералу миску каши с солью, — говорю я. — И хлеба теплого, того, что с вечера. Есть будет в кухне, ко мне.

Тарас кивает и уходит. Радан смотрит на меня.

— Ты не должна, — говорит он.

— Я знаю, — отвечаю я. — Поэтому и должна.

Он встает, подбирает с лавки свой ремень, на котором висит пустая ножна. Я вижу, как он перекладывает ремень в левую руку, потому что правой не может. Делаю вид, что не заметила, и иду к двери.

В кухне пахнет кашей и хлебом. Тарас ставит на стол две миски, я сажусь напротив Радана, беру свою ложку. Он берет свою левой рукой, и я впервые вижу, как он ест одной рукой — неловко, роняя кашу на стол, но ест.

— Зоська завтра с утра будет в замке, — говорю я. — Она тебя посмотрит.

— Не нужно.

— Нужно. Ты сегодня ключ не удержал, завтра меч не удержишь. Мне в палате нужен свидетель, который стоит, а не висит на стене.

Он поднимает глаза от миски. В них впервые за вечер мелькает что-то живое — не злость, не обида. Просто короткая искра.

— Ты правда думаешь, что я завтра в палате повисну на стене?

— Я думаю, что если ты не дашь Зоське тебя посмотреть, ты повиснешь на стене.

Он доедает кашу, кладет ложку.

— Хорошо, — говорит он. —