и яркие чувства накатывают волна за волной. Не слежу за дыханием, и оно сбивается. Отхожу с короткими лёгкими ударами, предназначенными для защиты, а не для победы. Тим остаётся почти безучастен:

— Это просто вопрос приоритетов, Ниса.

Картинки нашего общего прошлого не дают ярости взять верх. Я хочу напомнить о нём и Тиму, но в этот момент друг сам бьёт ногой с такой силой, что я отлетаю назад и падаю на спину.

Говорить во время спарринга было плохой идеей. Лучше бы вовремя блокировала удар. Несколько секунд я бессмысленно моргаю и смотрю в побеленный потолок школьного спортзала. По нему мелькают разноцветные пятна, похожие на солнечных зайчиков. Скорее всего, это только у меня в глазах. Татами смягчил падение, но воздух, который я успела вдохнуть, застрял в лёгких и вырывается с дрожащим хрипом.

Сэмпай отдаёт команду остановить бой и оказывается в шаге от меня:

— В чём дело? — хмурится он, оглядывая нас с Шестаковым, и подаёт руку, хотя, вообще-то, сделать это должен был Тим.

— Я не хотел, — разводит руками мой друг-соперник, но я ощущаю в мимике и движениях фальшь. Его раскаяние выглядело бы по-другому: — Мне жаль.

Он хотел. И если ему чего-то и жаль, так лишь того, что я ударилась недостаточно сильно. Столкновение с татами вышло не столько болезненным, сколько неожиданным и унизительным.

— Романова? — спрашивает тренер у меня.

— Всё в порядке, сэмпай. Я просто… отвлеклась.

Уверена, Андрей Владимирович тоже понял, потому что вместо того, чтобы дать сигнал продолжить бой, он отрывисто командует:

— Разошлись по углам оба. Отрабатывайте удары.

Только он может разогнать нас, словно нашкодивших котят. И ни я, ни Шестаков не станем протестовать. Это вопрос субординации — если люди, которых уважаешь безоговорочно, и Андрей Владимирович из таких.

До конца тренировки осталось совсем немного, и я трачу это время на то, чтобы молотить кулаками и ногами по боксёрской груше. Тим занят тем же, но в противоположном конце зала. Тем не менее ожесточение, с которым он бьёт по набитому песком кожаному мешку, не оставляет сомнений в том, кого именно он представляет на месте снаряда. От осознания этого мой план вернуть нашу дружбу рушится, словно карточный домик, и настроение портится. Возможно, сто́ит попробовать поговорить с Шестаковым один на один, хоть это и рискованно.

Но когда тренировка заканчивается, и я отправляюсь в раздевалку, за спиной голосом тренера раздаётся:

— Тимур, останься. Поможешь сложить макивары.

О том, чтобы ослушаться прямой команды тренера, речи нет. И я, и Тим, прекрасно понимаем причину этого нехитрого манёвра. Андрей Владимирович даёт мне возможность спокойно уйти домой без происшествий, а Тимуру промоет мозги.

Ведь не только мы знаем друг друга с детства, но и сэмпай знает нас обоих, причём как облупленных. Мы росли на его глазах, и, если кто-то и может переубедить упрямого Шестакова, так это Андрей Владимирович. Столько лет проработав с детьми, он интуитивно знает, на что надавить, чтобы вразумить зарвавшихся подростков, вызвать чувство вины или сожаления, наставить на правильный путь.

Поэтому, переодевшись, я решаю не использовать любезно предоставленный мне шанс сбежать. Побег вообще не мой метод. Правильней справляться с проблемами сразу. Чем дольше откладываешь, тем больше их становятся. Слипаясь друг с другом, они накапливаются как снежный ком.

Останавливаюсь на школьном крыльце, удивляясь тому, как воздух успел так быстро стать холодным. Сейчас он обжигает разгорячённую после тренировок кожу и вызывает мурашки. Ветер гоняет по школьному двору листья, то сметая их в горы, то разбрасывая вновь. Ребята с тренировки проходят мимо, и я на автомате адресую каждому из них прощальные кивки, а потом неторопливо ухожу с крыльца за угол, чтобы сэмпай, увидев меня, не отправил домой.

Кладу в рот розовый кубик жвачки. Сладкий, фруктовый вкус растекается по нёбу, тает на языке. Останавливаюсь у труб теплотрассы: днём оживлённых, а сейчас пустых. Тереблю прядь собранных в хвост волос. Хочется достать наушники, но я этого не делаю. Жду. Тима нет почти полчаса. За это время жвачка становится жёсткой и совсем темнеет.

— Чего тебе, Романова? — Шестаков умеет ходить почти незаметно, когда хочет, и от раздавшегося за спиной голоса я вздрагиваю. — Если ждёшь извинений — их не будет.

Быстро взяв себя в руки, оборачиваюсь:

— Не жду.

Сейчас агрессии в Тиме почти нет, лишь раздражение и усталость. Насчёт умения Андрея Владимировича промывать мозги я оказалась права. Шестакова даже жаль немного становится, ровно до его вопроса:

— Тогда зачем ты здесь? — фыркает он и неприязненно щурится. — Я сказал тебе всё, что хотел.

Проглатываю обиду, а сладость жвачки не может перебить горечь от услышанного.

— Тим, я не хочу быть твоим врагом. — Я поднимаю на него взгляд. — Ни твоим, ни остальных.

Вокруг так тихо, словно все звуки улицы исчезли. Лишь вдалеке шумят моторы редких машин, да ветер шуршит сухими листьями. Дерзко задрав подбородок, Тимур усмехается:

— Вот, значит, что тебя волнует, Романова? Знал, что ты оценишь тычки от пешек. Это был отличный ход, — хвалит Шестаков сам себя.

Сжимаю кулаки, начиная злиться. Казалось, что после моего перевода ситуация вышла из шахматных рамок, но для него всё по-прежнему крутится вокруг ходов и пешек.

— Ход, значит, — эхом повторяю я, и, хотя уже головой поняла, что на дружбе с Тимом можно прямо сейчас ставить жирный крест, что-то заставляет предпринять последнюю попытку: — Помнишь, как тебя сняли с соревнований за то, что ты подрался с мальчишкой, который меня обозвал? А как отказывался идти к врачу с вывихом, и только я смогла тебя убедить? Как мы с тобой делили одну булочку на двоих, когда ты потерял деньги?

Я говорю тихо, почти шёпотом. Это секреты. Чужие о них не знают. Всё это случилось давно, в самом начале пути, но таких историй у нас двоих за десять лет скопилось больше сотни. В каждой из них мы поддерживали друг друга, даже когда оказывались вдвоём против целого мира. Так неужели теперь, друг против друга, не справимся?

Поймав руку, которой я жестикулирую, Тим притягивает меня к себе и жёстко обрывает:

— Я-то как раз помню, Ниса, — шипит он мне в лицо. — А вот ты, кажется, всё забыла.

Кожу на сжатом запястье жжёт, но я не издаю ни звука. От озлобленного взгляда, от тона, которым Шестаков произносит свои обвинения, гораздо больней. Расковыряв,