его футболке отпечатались на моей щеке, а у Лиса затекла рука, это явно не то, чем принято хвастаться после подобного. Хотя узнай об этом Полуянова, она бы, пожалуй, впечатлилась.

Оставаться одной не хочется. Я была бы рада, реши Князев позавтракать со мной, но сам он не предложит, а я не попрошу.

— Дай свой номер, — просит он, обувая кроссовки в коридоре, — и я позвоню тебе сразу же, как станет что-то известно.

Хмыкаю. Пожалуй, моя «первая ночь с парнем» почти не отличается от чужих. Говорят, они всегда заканчиваются вот этим многообещающим «я тебе позвоню».

Но номер я всё же диктую. После вчерашнего Князев в любом случае заслужил. А потом смотрю, как Лис быстро сбега́ет вниз по лестнице, пока рыжая макушка не исчезает в полумраке подъезда.

В этот момент паника, которая, оказывается, только и ждала, пока я останусь в одиночестве, накрывает в полной мере. Я захлопываю дверь и прижимаюсь к ней спиной. Внутренности скручивает морским узлом.

В отличие от Елисея, я вовсе не оптимист и сейчас представляю, что врачи просто спят, пока Арт там умирает, оставшись один. Вместо того чтобы завтракать, гуглю, можно ли вообще переливать котам собачью кровь, и все статьи в интернете единогласно отвечают — нельзя. После такого мне точно кусок в горло не лезет, и в школу я собираюсь в подавленном и хмуром настроении.

Не зря говорят, что ожидание — самая пугающая часть страха, ведь воображение умеет рисовать такие жуткие картинки, которые ни одному художнику ужасов написать не под силу. И вот мы уже представляем себе худшие сценарии, доводя стресс до пика и полного отсутствия контроля над ситуацией.

Я рассеянна настолько, что забываю о розовых гетрах и жвачке. Прихожу в школу полностью в чёрном и тут же нарываюсь на привычный комментарий Кирилла про траур. Не собираясь выдавать, что сегодня он как никогда близок к истине. Фыркаю недовольно:

— На третий раз шутка становится несмешной, Крапивин. А учитывая, что твоя не была смешной изначально, сейчас она уже обзавелась собственным паспортом и правом голоса на выборах. Хоть бы интонации менял, что ли.

Отворачиваюсь от него, доставая из сумки тетрадь и учебник. Кирилл, веселя Полуянову, клоунничает за моей спиной, произносит слова про траур то гнусаво, то пискляво. Раздражает при этом так, что хочется ему врезать, но я сдерживаюсь.

Князев вбегает в класс одновременно со звонком за секунду до Трофима, едва не сбив историка с ног. Извиняясь перед учителем одновременно и за это, и за почти-опоздание, ловит мой взгляд и качает головой.

— Это значит «всё плохо» или «никто не звонил»? — шёпотом переспрашиваю я, успев предположить самое худшее.

Лис отзывается едва слышно:

— Никто не звонил. Давай дождёмся перемены, и я позвоню им сам.

— Достаём двойные листочки! — провозглашает Трофим. — Задание первого варианта…

Пока он диктует, я хмурюсь. То, что никто так и не позвонил, расстраивает и злит. Ну неужели нельзя было сообщить с утра, как прошло переливание? Я же за этот урок с ума сойду!

Немного отвлекаюсь на вопросы самостоятельной. Вчера я слушала Князева невнимательно, но какие-то знания о битве при Сомме чудесным образом осели в голове. Записываю и их, и услышанные вчера рассуждения Лиса на этот счёт на своём листке. Видимо, общение с ботаниками заразно и теперь мне ничего не остаётся, кроме как начать учиться лучше. Папа в очередной раз оказался прав, а я терпеть не могу признавать его правоту.

Замираю, услышав, что у Лиса негромко вибрирует телефон. Скосив глаза на экран, вижу, что номер незнакомый. Это ветклиника, правда? Надежда в моей груди дребезжит почти точно так же, не давая спокойно сидеть на месте. Неужели теперь придётся ждать до конца урока, чтобы узнать, что с Артом? Но отодвинув лист с недописанной самостоятельной, сосед по парте поднимает руку:

— Олег Васильевич, можно выйти?

— У нас, вообще-то, проверочная работа, Князев, — учитель нехотя отвлекается от заполнения классного журнала. — Все дела могут подождать до перемены.

— Не могут. Мне срочно, — упорствует Лис, и Трофим всё же кивает.

Кому другому он, может, и не разрешил бы, но, очевидно у отличников свои привилегии. В его отсутствие я замираю и даже дышу через раз. Сжимаю руку в кулак так сильно, что ногти больно колют в ладонь. Время тянется медленно, кажется, что часы над доской остановились и не идут — стрелки совсем не движутся. Мерещится, как тикает что-то внутри меня — надежда это или детонатор, не знаю.

Когда Князев возвращается в класс, я пристально слежу за каждым его шагом, пытаюсь определить, из ветклиники ли ему звонили, по жестам или мимике. Уровень мольбы в моём взгляде перевешивает его желание держать интригу: Лис едва заметно улыбается и поднимает большой палец. Это уже не истолковать двояко, и я тоже улыбаюсь, правда, неуверенно. Мне срочно нужно узнать подробности. Пишу карандашом на обрывке листа:

«Как он?»

Вижу, что жертвовать временем, отведённым на самостоятельную, Князеву неохота, но под новым умоляющим взглядом он сдаётся и пишет в ответ:

«Всё прошло нормально. Два дня Артас побудет под наблюдением врачей, и, если ничего не изменится, в выходные заберёшь своего кота домой».

Держусь, чтобы не расплакаться, но на этот раз от счастья и облегчения. С трудом фокусируя внимание на самостоятельной, продолжаю писать ответы на вопросы. Но то и дело тайком посматривая на Лиса, я замечаю на его лице довольную улыбку.

Блин-малин. Мне одновременно приятно оттого, что всё наладилось и есть с кем разделить свою радость, но и немного грустно, потому что наши отношения с Князевым после вчерашнего необратимо изменились, и пытаться вернуть их зжжжжк прежней стадии « противостояния ради противостояния» то же самое, что пытаться обратно собрать снеговика из талой воды.

— Спасибо, — тихо благодарю я Лиса, когда под аккомпанемент трели звонка мы сдаём Олегу Васильевичу исписанные размышлениями о Первой мировой листочки.

Он самодовольно хмыкает:

— Не за что, Ниса-киса. Но ты и без того знаешь, какая благодарность меня интересует.

Ещё бы. Ему позарез нужно, чтобы я не запорола его проект по праву. Но разве это соразмерная плата за одну (ладно, две) поездки в ветклинику и одну (пусть и весьма нервную) проведённую вместе ночь? Проект — это ведь работы выше крыши до конца года. У Князева ещё тема наисложнейшая, я ведь уже имела удовольствие заглянуть в листок с записями