Я вошел в «комитетскую залу», устроенную Набоковым специально для таких вот собраний. Говорили все и сразу, но фраза одного из участников собрания перекрыла всё:

— А я настаиваю, что нам надо конституциироваться в качестве политической партии!

Я даже знал, кто это сказал: Иван Ильич Петрункевич. Как-то встречался с ним на званом обеде, в земском обществе Санкт-Петербурга, куда был приглашен вместе с дедом.

— Вы не понимаете, Иван Ильич, нам надо привлечь как можно больше молодых, прогрессивных сил, вот таких, как Федор Владимирович Рукавишников, — возразил Петрункевичу человек, чем-то похожий на Антон Павловича Чехова, только без пенсне.

И сделал широкий жест в мою сторону.

Я стоял в дверях, оглядывая присутствующих. Их было человек пятнадцать, может больше. Расположились в креслах, возле стола, на диванах. И от одного к другому то и дело бегал Петрункевич, потрясая в воздухе то бумагами, то кулаками. Он вообще очень экспрессивный человек, или, как говорит о нем мой дед, «нервический».

Внешне тоже был очень колоритен: скуластое, будто вырубленное в куске дерева, лицо, короткий ежик волос соломенного цвета, удивительная мимическая подвижность. Доавьте обильную жестикуляцию, и вы будете точно знать, кто такой Петрункевич.

— А, вот и Федор, — Владимир Дмитриевич Набоков, увидев меня, двинулся навстречу. — Позвольте представить мне-э… — и он замялся, прищелкнув пальцами, — не могу вспомнить, как по-народному называется наша степень родства.

В зале раздался смешок.

— Кузен, уважаемый Владимир Дмитриевич, — помог ему я. — Думаю, это слово будет вам более знакомо. А если по-народному то вы, господин Набоков, мне приходитесь дядей — тёткиным мужем, — продолжил я под общий смех, и слегка склонился в общем поклоне, приветствуя всех сразу.

— Вот! Именно об этом я и говорю! — ко мне подбежал тот господин, что возражал Петрункевичу. — Видите, как мы оторвались от народа! А молодых людей надо привлекать, и не только в нашу будущую всероссийскую организацию, но и к общественной, полезной работе. Позвольте представиться: Петр Бернгардович Струве.

И он увлек меня к столу, где шла жаркая дискуссия двух представительных мужчин. Я не успел усесться, как рядом на стул изящно опустился другой мой родственник. Василий Иванович. Он тут же, перебив серьезного бородатого человека с толстыми щеками, постучал по стакану серебряной ложечкой, привлекая внимание.

— Прошу прощения, господа. Позвольте представить младшего отпрыска семейства Рукавишниковых, — произнес он слащаво и добавил с издевкой в голосе:

— Теодор — надежда и опора моего отца.

— Смею заметить, что последняя и единственная опора, — вернул ему колкость тем же тоном.

Но Набоков, как радушный хозяин дома, тут же поспешил сгладить неловкость.

— Должен заметить, что Федор только что вернулся из Барнаула, — сообщил он присутствующим. — Откуда, кстати, привез ценнейшие статистические заметки нашего дорогого Зверева Дмитрия Ивановича. И… — Набоков замолчал на секунду, выдерживая интригу, — должен вам открыть небольшой секрет. Возможно будет, эти сведения окажут некоторое влияние на начало строительства Алтайской и далее Туркестано-Сибирской дороги.

— Дорогой Владимир Дмитриевич, вы все время отвлекаете нас от решения насущных задач нашего движения на какие-то частные вопросы, — тут же упрекнул его Петрункевич.

Он, как председатель собрания, тянул «одеяло» на себя. И всеми силами направлял разговоры в нужное ему русло. Но большинство собравшихся, видимо, уже устали, и все чаще, разбившись на группы по два-три человека, выходили из общей беседы, разговаривая о своем.

— Отчего же Иван Ильич это вовсе не частные вопросы, — возразил Набоков. — Это выбор пути по которому пойдет Россия…

Сидя сейчас за этим столом, я слушал восторженные речи людей, которые думали, что их цель — реформы, которые улучшат жизнь всех, без исключения. Хотя это собрание было знаковым: кадетская партия начала свое существование и, по сути, образовалась серьезная либеральная оппозиция, которая могла бы сыграть решающую роль во время революции девятьсот пятого года. Но не сыграла, и революция пошла по самому радикальному пути.

Это в моей реальности. Но мне очень интересно, как будут развиваться события здесь?

— Ну, это ж элементарно, — Петрункевич ответил на какой-то вопрос, который я пропустил. — Россия европейская страна и наш путь — постепенно приобщаться к цивилизации. Развивать образование. Развивать культуру. А вы все нас гоните в какую-то азиатчину. В борьбу за колонии. В Китай, в Тибет, в Монголию. Там могу, вас уверить, мы столкнемся с Британской империей, а у нас ни сил, ни возможностей. А нас всё тащат и тащат к гибельному столкновению! Там еще и Япония, вы этот фактор совершенно не учитываете…

Набоков. По праву хозяина дома, гасил конфликты, которые готовы были вспыхнуть.

— Господин Бадмаев, а что вы думаете по этому поводу? — спросил он, повернувшись от стола в сторону кресел. Бадмаев, человек очень небольшого роста, буквально утонул в одном из них.

Он вежливо улыбнулся и спокойно, совершенно без эмоций, ответил:

— Я считаю, что народы Востока устали от хищной колонизаторской политики европейских держав и с большой надеждой смотрят на Белого царя. Верят, что Белый царь даст защиту, окажет помощь в развитии. Свет идет от России…

Он замолчал, а я вдруг подумал: сейчас сложит руки домиком и загудит свой «ом-ммм»…

Хм, не ошибся. Бадмаев так и сделал, еще и глаза закрыл, полностью отключаясь от происходящего в зале. Я внимательно посмотрел, кто сидит в креслах и, заметив в одном из них женскую фигуру, подумал: «Не эту ли особу пригласили для знакомства со мной?»…

— Давайте, господа, без мистики, — скривившись, воскликнул Петрункевич. — Мы живем в материальном мире и материальные интересы тут превалируют!

Я отвел взгляд от дамы, которая, кстати, была в легкой шляпке, украшенной цветами и с вуалью. Рассматривать ее было неприлично, хотя успел оценить стройную фигуру, копну волос, уложенных в прическу, и «ножку» размера примерно сорокового, выглядывающую из-под подола платья. Хмыкнул.

— Вот здесь присутствует наш томский коллега Обручев Владимир Афанасьевич, — Набоков обратился к человеку, сидевшему на одном из диванов.

Он был кряжист, могуч и коротконог. В общей беседе участия не принимал, смотрел исподлобья на спорщиков хитрым, медвежьим взглядом, иронически усмехаясь.

— Владимир Афанасьевич, вы, как я знаю, тоже за Восточный вектор развития нашей Империи? — и Набоков замолчал в ожидании ответа.

— Ах, оставьте Владимир Дмитриевич, — произнес Обручев голосом, похожим на скрип не смазанного колеса. —