Друг мой, друг мой, — ответил я в тон, — раньше я к вам испытывал лишь дружеские чувства, а сейчас я вас уважаю, — процитировал Чернышевского.

Оказалось, что она не считывает сарказм — вообще, от слова «совсем»!

— Вы меня понимаете! Да-да, именно говорил об этом тот, кто «Что делать?» написал! — ответила она и даже не поняла своего ханжества.

Произносить вслух имя Чернышевского было чревато возможными последствиями, и впрямую говорить о нем остерегались. Донести мог любой. Как правило, люди серьезные на цензурные запреты тридцатилетней давности не сильно обращали внимания, но таким, как Лиззи, эти мелкие эвфемизмы казались признаком принадлежности к особой касте «посвященных». «Девушка играет в революцию», — подумал я, усмехаясь.

— Вы знаете, как меня воспитывали? — она вдруг стала похожа на ребенка, в лице появилась какая-то неуловимая детскость. — Домашние учителя. Гувернантки. Отца я почти не видела. Братья меня открыто презирали. Баба. Даже не женщина. Девка или баба. Как будто вовсе и не человек. Только прикидывали, какую выгоду смогу принести в семью, и за кого бы меня удачнее продать замуж. Но однажды заболевшего учителя словесности заменил студент. Дмитрий Огнев, — она вздохнула. — Он умер потом от чахотки. Вот он-то мне и объяснил, что от нас скрывают. Рассказал, что может быть другая организация жизни посредством коммун. Что крестьянская община — это и есть будущая коммуна, только не развитая, угнетенная. Но будет всеобщее равенство! — воскликнула она с воодушевлением.

— А как же прислугу пороть? — не удержался я от напоминания о недавнем инциденте.

— Это темные пятна, издержки воспитания, — Рябушинская неожиданно смутилась. — Невольно вырвалось. Я обязательно потом извинюсь перед той девушкой.

Пролетка остановилась на перекрестке.

— Давайте прогуляемся немного, — предложила Рябушинская.

Я попытался поддержать ее, подал руку, чтобы помочь спуститься с пролетки, но она возмутилась:

— Федор, я думала, вы выше этих старомодных предрассудков!

Не стал настаивать.

Шел рядом, слушал ее уже в полуха, просто смотрел по сторонам. Чей-то острый взгляд почувствовал буквально кожей. Наблюдатель шел по тротуару на противоположной стороне улицы. На вид обыкновенный приказчик из мелкой лавки. Одет чисто, но не броско: на голове картуз с лаковым козырьком, поддевка, сапоги — самый обычный.

— Лиззи, вам не кажется, что мы привлекаем внимание подозрительного господина? — спросил спутницу.

Она бросила быстрый взгляд в ту сторону и тут же потянула меня в ближайший проходной двор. Как только мы скрылись в арке, Рябушинская подобрала юбки и припустила в сторону черного хода.

Я за ней. Лестница вверх, лестница вниз — и мы чинно вышли через парадную к гостинице «Северная».

К нам подошел разносчик.

— Ой, молодой господин, купите своей барышне цветочек! Недорого прошу, всего гривенник, — напевно сказал он.

— А если ж у кавалера денег нет? — ответила ему Рябушинская.

— Да что ж это за кавалер такой? — усмехнулся разносчик. — Он, небось, и двугривенный даст — мне за труды-то! — и тут же, шепотом:

— Все на месте, вас ждут.

Я протянул ему двугривенный, он вручил Рябушинской цветы. Мы вошли в гостиницу, и я сквозь стекло увидел, как из парадного вылетел запыхавшийся филер, но разносчик был тут как тут. «Приказчик», вытерев пот, что-то спросил у разносчика, и тот махнул рукой в противоположную сторону от гостиницы.

— Нас ждут в двенадцатом номере, вас должны были предупредить, — бросила на ходу Рябушинская.

— Так точно-с, проходите-с, — и портье поклонился. — Если хотите, мальчик вас проводит.

— Спасибо, мы знаем куда, — ответила Елизавета, увлекая меня за собой.

В двенадцатом номере нас ждали. Номер обычный, состоящий из двух комнат. Первая что-то вроде приемной: круглый стол, над ним лампа под абажуром, около стола два стула, тут же уголок — кресла и небольшой диванчик. В одном из кресел сидел молодой человек студенческой внешности, а во втором расположилась суховатая, седая женщина с умным взглядом. Она была в строгом платье с белым воротничком под горло, украшений на ней не было. Тоже самая обычная, казалось бы, женщина, но взгляд… Она меня буквально просканировала.

— А вот и Лизонька, — поприветствовала она Рябушинскую. — Это и есть тот молодой человек, о котором мы говорили?

— Да, Екатерина Константиновна. Позвольте представить… — начала она, но я перебил свою спутницу:

— Давайте я сам, Елизавета Павловна, тем более, если уж вы настаиваете, чтобы без чинов и условностей, — я улыбнулся Рябушинской и сделал условный поклон присутствующим:

— Рукавишников Федор Владимирович.

— Мы о вас много знаем, но прежде всего от вашего бывшего опекуна Дмитрия Зверева, — сообщила женщина. — Он много потрудился для общего дела, еще когда учился вместе с Александром Ульяновым. Горячие были головы, инициативные борцы, но, увы, плохие организаторы. Разве можно делать бомбу так, чтобы капсуль не сработал при ударе об пол? — посетовала она. — Да и подбор людей… — и махнула рукой.

В это время из смежной комнаты вышел человек, при виде которого я невольно вздрогнул, а потом мысленно прокомментировал заявление пожилой дамы: «Ну-ну, подбор людей»…

Человек был полным, с надутым, твердым лицом, с вывернутыми варениками губ, которые кривились в однобокую усмешку. Одет просто, самый обычный мещанин. Но я знал, кто это. И женщину в кресле тоже знал, вспомнил, что читал о ней когда-то, в своей прошлой жизни: это — «бабушка русской революции», Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская, собственной персоной. А толстый молчаливый господин — сам Евгений Филиппович Азеф. Главный провокатор и двойной агент: работает с охранкой ради получения сведений для социалистов, и в то же время, будучи заодно с революционерами, сливает информацию охранке. Сейчас пока рано что-то говорить, но очень скоро он покажет свою подлую сущность. Но — всему свое время, а пока у нас тысяча девятьсот второй год…

Азеф отодвинул стул, повернул его, уселся верхом и положил руки на спинку.

— Федор, я не буду ходить вокруг да около, — вкрадчиво произнесла Брешко-Брешковская, — вы наверное, как все молодые люди нашего времени, интересуетесь общественными вопросами. Вы видите, в какой нищете живет народ. Знаете, что крестьяне систематически голодают. И о том, какие эпидемии свирепствуют, вы тоже знаете. Какое жалкое положение у рабочего класса, это не секрет. Вас это как-то беспокоит?

Я не хотел говорить при Азефе. Поэтому ответил одновременно и обтекаемо, и прямо:

— Мне известно положение дел в Российской