Империи, но давайте говорить начистоту: зачем я вам нужен?

— Страна погибнет, если не случатся срочные политические и экономические реформы. И для этого есть партия — социалисты-революционеры, — ответила Рябушинская.

— Про эсеров я слышал, — я кивнул.

— Надо же, не знала что название так сокращают, — кажется, мне удалось удивить Брешко-Брешковскую. — Это на американский лад? — поинтересовалась она.

Я пожал плечами, мысленно чертыхнувшись: снова опережаю события и, кажется, я только что дал аббревиатуру, которая пойдет в народ.

Она продолжила:

— У нас много работы, но мало работников. Нужно работать с крестьянством, с рабочими, со студенчеством.

— Коммуны организовывать, — вставила Елизавета Рябушинская.

— И литература! — воскликнул студент в угловом кресле. — Нужны листовки, газеты, прокламации!..

— И на все это нужны средства, — резюмировала «бабушка». — Но против реформ, после того, как мы выступили в защиту рабочих, бастовавших на юге России, начался самый зверский террор по отношению к революционерам. И, защищаясь, мы застрелили министра внутренних дел Дмитрия Сипягина. Мы вынесли ему смертный приговор, который привел в исполнение Степан Балмашёв. Ваше присутствие на этой встрече не случайно. Елизавета готова поручиться за вас, но нам важно услышать, что думаете вы и в каком направлении собираетесь работать?

Я молчал. Напор у бабули, как у бульдозера, а хватка прямо-таки бульдожья. И будь я восемнадцатилетним юнцом, то вряд ли бы устоял: романтизм, правое дело, борьба за справедливость, а остальное — вербовочная техника, которой Брешко-Брешковская владела виртуозно.

Ответить я не успел — в комнату заглянул недавний парень, но уже без лотка с цветами и сказал:

— Облава. Быстро уходите через черный ход.

Азеф тут же последовал за ним. Брешко-Брешковская, бросив нам:

— Подождите минут пять и выходите, — тоже вышла под руку со студентом, ну прямо действительно бабушка с внуком.

Но пяти минут, как оказалось, у нас не было.

Топот, голоса: «Сюда, сюда, господа!»…

— Что делать⁈ — красивое лицо Лизы перекосила гримаса страха.

И я сделал единственное, что могло спасти нас — я, притянув девушку к себе, жестко сказал:

— Лиза, ради всех святых, молчите! — потом обнял и поцеловал.

Дверь распахнулась через мгновенье после того, как мои губы коснулись ее губ.

Ввалились жандармы.

— Что вы себе позволяете⁈ — довольно правдоподобно возмутился я.

Один жандарм метнулся к окну, второй проверил смежную комнату. В двери вошел еще один.

— Где⁈ — заорал он. — Где Брешко-Брешковская⁈ Она должна быть здесь!

— Никак нет, никого нет, все пусто, — вытянулись по струнке жандармы.

— Ну те-с, а вы кто такие будете? — он прошел, сел на стул и демонстративно закинул ногу на ногу, покачивая носком блестящего сапога.

Ротмистр был похож на кота, который собрался поиграть с мышами. Но, лучший способ защиты — это нападение.

— Что вы себе позволяете⁈ — рявкнул я, с удивлением обнаружив, что могу так же, дед — говорить басом. — Вы компрометируете девушку!

— Ну, компрометируете, допустим, ее вы, молодой человек, — жандарм усмехнулся, подкрутил ус и взглянул на Рябушинскую восхищенно. — Но как я понимаю, для Брешко-Брешковской эта дама очень молода.

— Я внук Рукавишникова Ивана Васильевича, и нахожусь здесь по праву. А вот вы извольте объясниться, кто вам дал право вторгаться в частную жизнь?

— А мы сейчас проедем на Гороховую улицу и там вам объяснят, по какому праву… А, точнее, вы нам объясните. Посидите там в камерах, может быть, что-нибудь и придумаете… — жандарм встал, махнув двум другим.

Из гостиницы мы вышли под конвоем…

По адресу Гороховая улица дом номер два в Санкт-Петербурге находилось охранное отделение. К нам вышел начальник особого отдела департамента полиции Ратаев: невзрачный такой господин с большой лысиной и аккуратными, пшеничными усиками. Только глянув на нас, он тут же переключился на своих подчиненных:

— Ротмистр Спиридович! Вы совсем ума не имеете⁈ Провалили операцию, упустили опасных террористов, и вместо того, чтобы обыскать каждую подворотню, вы доставляете к нам, под конвоем, как каких-то преступников, на виду у всего города, наследников двух уважаемых семейств⁈ — он говорил это, не повышая голоса, со змеиным шипением, но таким тоном, что жандармы краснели, бледнели и стояли на вытяжку, не смея дышать.

— Надеюсь, щелкоперов там не было? Да вы представляете, какой это скандал? Как это все раздуют⁈

И тут же к нам:

— Федор Владимирович, примите мои извинения… Елизавета Павловна, прошу простить этих недалеких людей, — он поцеловал ей руку.

Я опасался, что Рябушинская сейчас выдернет из его руки свою и начнет вещать о правах женщин, но нет, хватило ума промолчать.

Пока мы сидели в кабинете Ротаева и пили чай, сам Ратаев, телефонировали родственникам…

Брат Елизаветы, Степан Павлович Рябушинский, у которого она гостила в Санкт-Петербурге, прибыл первым.

— Лизавета, вы сведете меня с ума своими сумасбродными выходками! — закричал он.

Мой дед вошел как раз во время его гневной тирады. Он молча оценил обстановку, посмотрел на меня сердито и со вздохом сказал:

— Лучше бы ты, Федя, к масонам поехал…

Глава 17

«Как говорится, положение, хоть женись», — мрачно думал я, покидая департамент полиции. Елизавета Павловна беззастенчиво повисла у меня на руке и счастливо улыбалась.

Но когда на крыльце появились Иван Васильевич Рукавишников и брат Елизаветы Степан, девушка, как по щелчку, изменилась.

Она отдернула руку и посмотрела вокруг рассеянным взглядом. Лицо стало снова холодным, отрешенным от земного. Все ее недавнее оживление пропало, рядом со старшим братом девушка превратилась в такую же статую, какой была при первом нашем знакомстве. Ледяная кариатида, да и только. Но я не чувствовал себя рядом с ней Атлантом, совсем не чувствовал. Другое дело рядом с Настей — ради этой простой девушки мог, казалось, не только свернуть горы, но и удержать на своих плечах небо. И как теперь быть?

Дед со Степаном Павловичем Рябушинским решили поехать в ресторан, обсудить сложившуюся ситуацию.

Елизавета Рябушинская попыталась возмутиться — в режиме эмансипе:

— Я решительно протестую против феодальных пережитков, против насилия над моей свободной волей. Я — человек, и требую к себе человеческого отношения!

— Если ты требуешь человеческого отношения, то и веди себя по-человечески, и говори по-человечески! — взревел Степан Рябушинский. — А лучше вообще помолчи, Лизавета, тут не твоя судьба решается, а судьба капиталов, — резко оборвал ее возражения старший